Спать он упрямо отказался в одной комнате.

— Ты наверх, я внизу, — сказал он. — Иначе твоя бабушка меня потом застрелит.

Смех у меня вышел хоть и хриплый, но настоящий.

Мансардная спальня была на втором этаже, под самой крышей, с низким потолком и тем же панорамным окном. Я стояла босиком на холодном полу и смотрела, как море растворяется в темноте. Легла, не включая свет, и ещё долго слушала, как где‑то внизу он ходит, переодевается, возится с бельём, потом — как диван мягко скрипит под его весом.

Меня по‑прежнему качало между «есть я» и «нет меня». В один момент я была почти уверена, что сейчас провалюсь — и больше не вынырну. В другой — что, пока там внизу есть он, у меня есть за что зацепиться.

К марту туман стал ещё реже — в городе и в голове. Я прислушалась к Герману и училась управлять своим «стеклом». Я делала небольшие успехи, Герман меня хвалил. А я наконец-то увидела свет в конце туннеля.

Бабушка расставляла лотки под рассаду, я насыпала в них почву, стараясь не просыпать мимо. — Алёнушка, тебе пора собираться домой. Морем напиталась. Теперь пора на сушу. Я молча кивнула, соглашаясь. Зачерпнула ещё горсть земли и аккуратно заполнила следующий лоток, слегка постучав по краю, чтобы осела.

Витя приехал сам, как обещал. Пара дней на прощание с морем: прогулки по пляжу, неспешные разговоры… И мы сели в поезд — возвращаться лучше не торопясь. Бабушка сунула нам в сумку свёрток:

— Тут еда вам и к чаю. И передай матери: «Я сказала, что всё будет хорошо». Если начнёт ругать,то передай мои слова: «Девочке нужен покой».

Перед отъездом я позвонила маме:

— Мам, я выезжаю. Со мной всё в порядке.

— Мы ждём, дочечка, — сказала мама. — Бабушке передай спасибо.

Папа добавил короче:

— Приезжай скорее. Соберёмся семьёй, шашлык сделаем.

Уже в купе, пока Витя дремал под мерный стук колёс, я написала план на обороте «договора с симптомом»:

Деканат: явка, заявление на индивидуальный график, узнать про сроки комиссии.

Биоэтика: принести распечатанные исходники; письмо Синицына — в папку.

Вагон покачивался, мягко постукивали колёса. Тусклый свет светильника над головой делал купе уютным, за стеклом мелькали перелески, полосы снега чередовались с серыми пятнами талой земли. Мы сидели напротив, между нами — бабушкин пирог и два стакана в подстаканниках. Соседи по купе вышли на станции и мы остались вдвоём с Витей. Может, никто не подсядет?

Я достала из рюкзака свою коробку, положила на столик и подтянула ближе к себе.

— Это моя коробка сокровищ. Я хочу тебе её показать.

Крышка поддалась не сразу. На ладонь выкатились два стеклянных шарика. Я доставала по очереди свои детские игрушки: бегемотиков, ракушку с тонкими бороздками, фантик с золотой полосой, бусину в форме капли. Витя рассматривал каждый и улыбался.

Со дна коробки достала кольцо. Чёрный оникс гладким боком скользнул в мою ладонь. Я протянула его Вите — молча. Он перевёл взгляд на меня, аккуратно, кончиками пальцев взял украшение.

— Это что? — Витя не сразу понял, что это для него.

— Это тебе. Он будто из комплекта, — я глазами кивнула на браслет у него на запястье.

— Булочка… это так круто! — он восхищённо рассматривал гладкий диск. — Спасибо, Лен.

Попробовал надеть кольцо на средний, потом на указательный палец: оказалось велико. Я почувствовала, как меня накрывает разочарование. Но Витя не сдался: натянул кольцо на большой палец — и оно село как влитое. Я выдохнула и провела пальцем по чёрному камню. Тут же он перехватил мою руку и поцеловал её.

— Спасибо, Лен, — сказал он тихо.

Я мягко забрала ладонь и достала из коробки конверт, вынула снимок и протянула ему. Витя удивлённо повертел фото и посмотрел на меня.

— Я стащила её у тебя в школе, — сказала я, не отводя взгляда от его лица. — Думала, верну позже. Не вышло.

Витя тихо рассмеялся:

— Это кража со смягчающими обстоятельствами.

Он коснулся уголка фотографии:

— Значит, у тебя всё это время была моя фотография?

— Была, — я кивнула. — Это стало моим якорем.

Помолчала.

— Могу отдать сейчас, если хочешь.

— Оставь, — сказал он. — Ты так бережно её хранила. Пусть остаётся у тебя.

Я спрятала снимок в конверт, а конверт — обратно в коробочку. Закрыла крышку и подвинула её к краю столика.

— Хорошо, — сказал он. — И как будто всё по местам.

Мы сидели молча, слушая, как поезд везёт нас вперёд. Витя накрыл мою ладонь своей. На большом пальце чёрный оникс блестел в свете лампы. Я чувствовала тепло его ладони и знала: прошлое — со мной, а рядом — человек, ведущий меня сквозь туман.

В университет я поехала в первый же день после возвращения в город.

— Малинина Елена? — секретарь подняла глаза. — Ваши материалы по биоэтике получили. По антиплагиату у нас есть отчёт, преподаватель Синицын уже прислал комментарий. Комиссия по весенним вопросам и академической добросовестности будет сформирована позже, вас уведомят по почте. Заявление на индивидуальный график — здесь, заполните.

В папке лежало его письмо:

«По материалам Малининой Е.А. нарушений академической добросовестности не выявлено. Рекомендации касаются корректности формулировок выводов (методический аспект). Считаю возможным зачесть работу после минимальных правок.

И.В. Синицын»

Я ещё раз перечитала строку «нарушений не выявлено». Весеннее письмо куратора, странная проверка с «31%», разговоры и сплетни обо мне, теперь — официальный отчёт. Кто-то явно умело дёргает за ниточки. Я всё равно записала в блокнот: «Попросить у секретаря полный отчёт по совпадениям и источники. Не откладывать».

Я написала Синицыну: «Спасибо за комментарии. Принесу распечатки на кафедру». Ответ пришёл почти сразу:

— Передайте секретарю. Комиссия рассмотрит, когда наступит очередь вашего вопроса.

Вечером мы с Витей разложили на столе презентацию, список литературы, черновики. Я проговорила спорные формулировки вслух, как учил Герман: медленно и без оценки. Витя слушал, задавал по одному вопросу — не больше, чем нужно. Туман не возвращался.

Перед сном я слушала как за окном жутковато завывал мартовский ветер раскачивая деревья. Старые тополя шумели и поскрипывали в темноте. Мне было страшно, но это был знакомый, осмысленный страх. Я уже знала, как с ним справляться, как жить в нём.

Через неделю я вышла к реке. Мартовская вода тёмная и ровная, течение несло серые льдны. В кармане перекатывался стеклянный шарик — крошечный свет, мой якорь. Я вспомнила бабушкины слова про море: оно рядом, даже когда его не видно. Река — тоже: течёт не спеша и знает дорогу.