После сессии я вернулась к привычному расписанию: учёба, тренировки, волонтёрство, редкие сообщения от Жени. С ним связь становилась всё тоньше, происходящее — всё непонятнее. Чтобы немного отвлечься и занять голову, я находила занятия вне дома. Один из действенных способов — волонтёрство. Больше всего мне нравилось проводить время с малышнёй. С детьми всё было по‑другому. Тут хотя бы ясно, зачем ты приходишь: не ради зачёта и не ради лайков. Здесь либо помогаешь, либо мешаешь.

В детском отделении в тот день было особенно шумно. Дети галдели хором, по коридору кто‑то гонял наперегонки, постоянный шумовой фон — от телевизора над постом. Я уже неделю волонтёрила на этом отделении — приносила книги, рисовала с детьми, иногда помогала медсёстрам с самыми простыми делами.

— Лена, подмога нужна, — позвала меня Любовь Петровна, дежурная медсестра, с которой мы подружились. — Я сейчас уйти должна на второе отделение, а капельницы уже ставить пора. Держи, — она поставила на столик лоток с шприцами и пузырьками. — Разнеси по палатам, только не торопись. Тут по списку всё.

Она сунула мне лист бумаги с фамилиями и назначениями. Я привычно начала вслух проговаривать:

— Петров, десятая, — отметила я, — физраствор с глюкозой. — Машенька Шевченко, двенадцатая, — антибиотик…

Иришка уже ушла в игровую — у неё там был запланирован спекталь для малышни.

— Малибу, — ко мне заглянула Ладыгина, — там Куликов внизу маячит. С ящиком мандаринов, между прочим. Иди, а то сейчас всё раздаст и уедет. Скажи, чтобы в это отделение занёс тоже.

— Так сама скажи, мне некогда, — ответила я, не отрываясь от списка. — Ну, Малибу…

Я вздохнула и вышла из процедурной. Пересекла коридор и подошла к окну, смотрящему на парковку перед больницей. Внизу, у входа, и правда стоял Витя в чёрной куртке — с мандаринами. Я отвлеклась, махнула ему рукой через стекло. Он помахал в ответ, изобразив вопросительный жест: «Долго ещё?» Ладыгина стояла рядом и улыбалась Витьке во все зубы, загребая руками, что означало: «Тащи всё сюда».

На миг мне послышался шум в процедурной. Я оглянулась. В соседний кабинет как раз входила знакомая фигура в халате — Григорьева.

«Показалось», — решила я и снова посмотрела в окно на Куликова.

«Не знаю», — изобразила я ему, разведя руки и отрицательно крутя головой.

Через пару минут вернулась обратно к лотку и продолжила начатое.

Я взяла верхний шприц, сверилась с листком. Петров. Палата десятая. Раствор. Доза.

Всё вроде сходилось.

В палате Петрова нас встретили мама с вязанием и бледный мальчишка с огромными карими глазами. Я представилась, как учили:

— Здравствуйте. Я Лена, волонтёр и студентка — медик. Любовь Петровна попросила помочь с капельницей. Если позволите...

— А вы справитесь? — женщина нервно поправила одеяло.

Я убедила женщину в том, что справлюсь и рассказав, что уже неоднократно помогала на отделении и делала капельницы.

— Только аккуратно. Его вчера врач ругал, что вертится и дёргает ручку. И вены у него слабые.

Я ещё раз успокоила мамочку, подвесила систему, воткнула иглу. Всё шло по схеме. Уже собиралась запустить капельницу, когда за спиной раздался голос Любови Петровны:

— Лен, обожди.

Она стояла в дверях, подошла и посмотрела на штатив, прищурилась, потом буквально выхватила из моих рук лист назначений.

— Ты что ему ввела? — тихо, но очень жёстко спросила она. — Как что… — я растерялась. — Вот, по списку. Физраствор с глюкозой…

Любовь Петровна пробежалась глазами по бумаге, потом по этикетке на флаконе. Лицо у неё стало серьёзным.

— Здесь другое должно быть, — прошептала она. — Ему сегодня отменили глюкозу. У него сахар. Должен идти новый препарат… — она ткнула пальцем в строку, которую я раньше не заметила, чьей‑то рукой приписанную ниже.

Я похолодела. Внутри всё оборвалось от осознания последствий.

— Я… я сверила… — слова застряли в горле. — На лотке лежало с такой же этикеткой.

Она решительно перекрыла систему, чуть отодвинула штатив.

— Хорошо, что ты ещё не успела пустить раствор. Пойдём со мной.

Она пошла на пост, проверила все остальные системы. Сверила с историями. Остальное было в порядке.

«Если бы она не заглянула… Если бы вошла на пять минут позже…»

Врачи пришли, посмотрели, сделали пометку в истории. Происшествие не стали раздувать, ребёнок не пострадал. Но среди персонала вышел спор: никто не признался, чья это пометка. Любовь Петровна возмущалась и ругалась в ординаторской с врачами, потому что в этом случае она сама могла оказаться фигурантом. Всё замяли: формально — просто заминка с изменением схемы лечения.

А потом она и отчитала меня в коридоре:

— Нельзя так, девочка. Нельзя. Я тебя не ругаю, я предупреждаю. Смотри в листы. Всегда. Это хорошо, я в палату заглянула… Препараты меняют, дозы меняют. У нас и свои путаются, а вы тут, студенты, как воробьи.

Я кивала, чувствуя, как в горле стоит ком. Слушала её, а в ушах стоял гул и руки дрожали.

Когда мы с Ирой уже собирались уходить, у выхода из отделения она меня перехватила:

— Ты чего такая? — Ира вгляделась в моё лицо. — У тебя вид, как будто из тебя жизнь откачали.

Я вкратце пересказала историю с Петровым. Ира выслушала, помолчала и только сказала:

— Лен, главное — что всё обошлось. И твоей вины в произошедшем нет. Остальное — на совести тех, кто тут старший. Не бери на себя чужое.

Хотелось прислушаться к подруге, но липкое чувство вины отставать не спешило.

В распределительной я столкнулась с Григорьевой. Она как ни в чём не бывало рылась в шкафчике с чистыми пелёнками.

— Ну что, Малинина, — она даже не обернулась, только скосила на меня глаза, — говорят, ты кому‑то сегодня чуть не то вколола? — в голосе поддельная жалость. — Страшно, наверное, ведь от твоих рук и внимания многое зависит. Тебе лучше с бумажками работать, а не с детьми.

Я наконец‑то выдохнула после сессии и вернулась в привычный ритм жизни. Собрала сумку и пошла на тренировку. Мафусаил не сильно нас тиранил, и мы расслабленно, в удовольствие, поиграли. И вот, когда мы обсуждали следующую игру, одна из девочек посетовала, что дата выпадает на её «красные дни».

Я стала вспоминать, когда у меня эти дни. Осознание пришло волной: у меня задержка. Настоящая. Я не ошиблась в подсчётах. Оставалось надеяться, что это сбой из‑за контрацептивов.

По дороге домой я зашла в аптеку и купила тесты на беременность. Домой шла пешком. Долго. Чтобы не думать. Оттягивала время.

Дома свет в ванной казался слишком белым и ярким, руки дрожали. Глупо, но я включила воду, чтобы не слышать собственного дыхания. Секунды растянулись. Я шептала: «Только не две полоски». Когда они проявились, присматриваться не пришлось. Две. Я сидела на краю ванны, сжимала тесты, и думала одно: «И что теперь?»

Страх накрыл новой волной. В голове множились вопросы: как сказать Жене? Что он ответит? Женя меня игнорирует — похоже, что‑то для себя решил. Но даже если я надумываю… Что скажут мои? Что скажут его? Как же учёба?

Я смотрела на полоски и видела вместо них списки — задач, вопросов, неизвестных.

Ночью сна не было. Хотелось с кем‑то посоветоваться, но я пока не была готова. Нужно самой разобраться. Я написала Жене глубокой ночью: «Скучаю. Как ты?» Ответ пришёл под утро: «У меня всё нормально. Как ты?» Надо же — больше двух слов. Что ему ответить?

И вдруг — как будто кто‑то включил маленькую лампу. Очень тихо пришла мысль: «Я жду ребёнка. Нашего». Я жду ребёнка. От Жени. И от этого осознания стало тепло. Я увидела нас двоих в чертах того, кого ещё нет: Женины небесные глаза, симпатичный носик и светлые кудряшки, маленькие ладошки и ножки. Что бы ни было дальше, внутри меня теперь есть «мы» — без оговорок, без усилений и расписаний.