Вырожденцы — они быстрые, как пираньи. Погибло бы ещё больше людей, но вмешался Арагон. Люди видели только, как тварей разрывало на куски и они ошмётками падали на пол. За пять минут всех непрошенных гостей уничтожили.

В этот момент дверь открылась, и мы с Арктуром выбежали из замка. Картина, открывшаяся нам, была страшной.

Лорейн была без сознания, тяжело раненная. Арест нёс её на руках и положил на одно из каменных лож. Доктор Мира склонилась над ней. Лорейн пришлось ввести в искусственную кому — чтобы она не умерла от потери крови и шока.

Я смотрела на Лорейн, и у меня внутри всё сжалось. Она всегда была сильной — холодной, собранной, неуязвимой. А теперь лежала без сознания, бледная, как мрамор. Я вдруг поняла: мы все можем умереть. Здесь. Сейчас. И никто не узнает.

Всех раненых собрали и занесли в нижний зал, бывший бассейн. Арагон переместил в подпространство всех убитых — и людей, и вырожденцев.

— Когда буду здесь, в теле дракона, — сказал он, — верну всех и сожгу.

Из нашей группы не ранеными остались только Арест, Герис, доктор Мира и Имран. Нижняя дверь тоже закрылась. Им повезло — они оставались на первом этаже, и нападение почти не затронуло их.

Арест отказался лететь с нами — он остался приглядывать за Лорейн.

Всех тяжелораненых ввели в кому.

— Надо загрузить вам теорию управления, — сказал Арагон. — Ложитесь и спите. Информация пойдёт через сон.

Второе каменное ложе оказалось свободным — на первом лежала раненая Лорейн. Мы с Арктуром легли вместе на втором.

— Так даже удобнее, — заметил Арагон, и мне показалось, что в его голосе мелькнула усмешка.

Я легла рядом с Арктуром. Он обнял меня, и я не сопротивлялась. Доктор Мира помогла нам уснуть.

Опять появился золотой шар — тот же самый, что и в моём первом сне на Марсе. Он пульсировал, излучая яркое свечение, из него тянулись спирали-нотоносцы, исписанные символами. Они приблизились, обволокли мою голову — и знания полились в меня, как вода в пустую чашу.

Я проснулась. Голова была ясной. Я знала теорию управления катером этой модели.

Арктур тоже проснулся — и был в восхищении. Он впервые в жизни мог повести воздушный корабль. После того, как знания управления воздушными судами были утеряны вместе с самими судами, он станет первым марсианином, кто поднимется в небо.

Было решено: всех оставить на первом этаже, закрыть входную дверь и ждать нашего возвращения. С открытой дверью было опасно находиться — вырожденцы могли вернуться в любой момент. Раненых в город не доставить: обратный путь тоже опасен.

Нераненым оказался Герис — правая рука Лорейн. После того, как Арагон «воспитал» его в прошлый раз, он вёл себя тихо и никаких поползновений не делал. Он летел с нами третьим — не пилотом, а для подстраховки. Арест не хотел отпускать нас вдвоём, а других свободных людей не осталось. Герис знал, как обращаться с оружием, и мог помочь, если бы мы попали в беду.

Наконец Арагон проверил все системы. Мы сели в катер. Входной люк был сбоку.

Арктур рвался порулить — он был первым пилотом, я вторым. Я не спорила. Пусть летит. Мне ещё предстояло осознать, что мы действительно улетаем.

Дверь в док закрылась. Мы были внутри корабля. Видимость за бортом — только по приборам.

Люк открылся.

Катер дрогнул, оторвался от пола и начал подниматься. Стены дока уходили вниз, а над нами открывалось небо — тёмное, бескрайнее, усыпанное звёздами. Я смотрела на него и не могла дышать. Мы летим. Мы действительно летим над поверхностью Марса.

Катер мягко поднялся сквозь люк, и мир вокруг нас изменился.

Впервые за всё время я видела Марс не изнутри и не по картинкам с марсоходов — а своими глазами. Или почти своими — через приборы, которые проецировали на прозрачный экран кабины всё, что происходило снаружи.

Внизу расстилалась бескрайняя красная пустыня. Каменистая, выжженная, усеянная острыми валунами — как там, где я очнулась в первый день. Только сейчас я видела её с высоты. Трещины, разломы, сухие русла рек, которых уже нет. Иногда мелькали руины — обломки стен, полуразрушенные купола, тени того, что когда-то было городами. Они торчали из песка, как окаменевшие кости древних великанов.

— Что это? — спросила я, указывая на одну из построек.

— Города драконов, — ответил Арагон. — Или то, что от них осталось. Войны, время, ветер... ничего не щадит.

Арктур сидел за штурвалом, сжимая рычаги управления. Его лицо было напряжённым и одновременно счастливым — как у ребёнка, который наконец получил то, о чём мечтал всю жизнь. Он вёл катер ровно, без дрожи, будто делал это всю жизнь. Знания, загруженные через сон, работали.

— Температура за бортом, — сказала я, глядя на приборную панель. — Минус сорок пять. И это близко к экватору.

— На полюсе будет холоднее, — ответил Арктур. — Гораздо холоднее.

Мы летели на север. Внизу пейзаж постепенно менялся. Красный песок становился светлее, появлялись белые пятна — сначала редкие, потом всё более плотные. Ледяные шапки и застывшие реки из замёрзшей воды и углекислоты.

Арагон объяснял, что мы видим. Я пересказывала Арктуру, а тот кивал, не отрывая глаз от приборов.

— Видишь те тёмные линии, — сказал Арагон. — Это каньоны. Их вырезали ветры и лёд. Глубина — больше километра. Внутри них — чёрный песок. Когда-то здесь были реки.

Я смотрела, и во рту пересыхало. Мы летели над миром, который когда-то был живым. Теперь он был мёртв. И только мы — маленькая точка в небе — несли ему надежду.

Арктур вдруг сказал:

— Я понимаю тебя.

— О чём ты? — удивилась я.

— Ты не хочешь давать мне надежду быть вместе, потому что как только у тебя появится возможность, ты уйдёшь домой, на Землю. Теперь, в полёте, я понимаю, насколько убог наш мир, если сравнивать с вашим. Да что там говорить — никакого сравнения. Вы летаете по небу, вам светит солнце. У вас живые деревья и цветы. Моря, реки и океаны. Мы об этом можем только мечтать. Если у тебя появится возможность вернуться на Землю, я отправлюсь вместе с тобой. Если ты меня возьмёшь, конечно.

Я чуть не подавилась воздухом.

— Ты серьёзно? Оставить Марс, свою власть, всё, что у тебя есть?

Он усмехнулся — горько, почти грустно.

— А что у меня есть без тебя? Власть — это пыль. Марс — это пустыня. Я никогда не был счастлив здесь. Только когда появилась ты, я понял, что такое жить.

Ну вот что я ему должна была ответить? Он умный, всё понимает с лёту и между строк. Ему не соврёшь. И как я ему объясню, что я влюблена в дух существа, которого с нами нет? Или не в дух — я даже не понимаю толком, кто он или что он. Но чувствую себя ужасно одинокой и беспомощной, если его нет рядом со мной. Ну как это объяснить нормальному мужчине, каким явно был Арктур, что я люблю того, кто нематериален? А если будет материален, то вообще будет много «если».