Мне было три с половиной года…
Я вырос не в лугах, не у озер,
[1]и не под взглядом льдистых горных шапок, не на печеных солнцем камнях, где пасет ленивая волна табун рыбешек шалых.
Я не вдыхал целительную синь
приморских и курортных кислородов…
Я пригорода трудового сын,
я с Пролетарской улицы булыжной родом.
С откосом рядом шла вдоль полотна,
блестя спиной рабочею булыжной.
Чуть свет вставала и звала она,
и до Москвы ее бывало слышно.
Гудел над нею властно химзавод,
и люди шли, дымились папиросы, а на «железке» — дел невпроворот — пыхтели работяги–паровозы…
Здесь я родился. Сделал первый шаг
и лоб пометил каменной печатью.
Пол–улицы сбежалось — как–никак
не хуже паровоза мог кричать я.
Вот наш пейзаж: забор, откос, кювет,
сады сиренью вспенены махровой…
И места для меня милее нет,
чем улица из старого Перова..
Как улица судьба моя — точь–в–точь,
пути мои дороги с нею схожи…
Вы помните, плыла за ночью ночь
и землю всю охватывало дрожью?
Удар войны жизнь натрое рассек:
на «до войны», саму войну и «после»…
Сырой на щеку сыпался песок
в убежище в далекую ту осень.
Как мало память помнит о «самой»,
а «до» — от старших, по кино и книгам.
Но детство — «после» — навсегда со мной,
ни подкупам не поддается, ни интригам…
Прошлась война по нашим светлым дням,
сожгла заборы. И в кустах сирени зенитки встали, вверх стволы подняв, и трепетали листья от сирены.
Да что заборы — жизни жгла она,
и землю жгла, и в души била больно.
Будь проклят тот, кому нужна война,
и тот, кто снова затевает войны!
Что было до? Я память тороплю
и обращаюсь к старому альбому.
Подолгу изучать его люблю,
но заглянуть доверю не любому.
Вот у террасы вся семья. Увы,
меня еще пока на свете нету.
Я только слышусь в шорохе травы.
И мама, может, думает об этом.
Щелчок, и у террасного крыльца
миг жизни той отснят, один из тысяч:
вот мама, Лида около отца,
вот Зоя вилкой в сковородку тычет…
Пускай теперь та карточка желта -
фотограф был неопытен в работе — и, может, кто–то скажет: «Ерунда!», но мне она ценней иных полотен.
Мне карточка — как в прошлое билет.
В него не грех порою возвращаться,
Чтоб в мирный день далекий постучаться и в ночь июльскую навек с ним распрощаться, пройти войну и после повстречаться вновь с мирным днем, сказав всем войнам:
«НЕТ!»
У каждого есть памяти резерв.
Пусть там пылится мелкое, но надо,
чтоб иногда взрывалась канонадой та клеточка, той грозной темы нерв.
И высветит сознание твое
далеких дней багровые наброски:
обвалы стен, горелое жнивье
и хат спаленных пепельные горстки.
Нам в прошлое заглядывать не грех
(в нем — многое, и в том числе — святое) и обрывать на миг беспечный смех, у вечного огня в молчаньи стоя…
