Я вставил SIM-карту в старый телефон, когда вернулся домой этим утром, но оставил его, так как Ретт постоянно звонил, вероятно, беспокоясь, что я сделаю что-нибудь, подобное этой глупости.

У меня не было сил разбираться с ним.

Я не отрываю взгляда от горизонта, вздрагивая, когда лодка врезается в каждую большую волну, а дождь хлещет меня по лицу, обжигая там, где он касается.

Шторм той ночи был почти точно таким же, и даже с этим гребаным напоминанием, мои мысли по-прежнему поглощает девушка с каштановыми волосами и глазами лани в хижине.

Так вот где кроется одержимость? Так ли это начинается?

Моргая от дождя, заливающего глаза, я направляю лодку влево, готовясь пройти между большими утесами, стоящими на страже в устье залива. Маяк на краю пристани светит своим светом как раз в тот момент, когда особенно сильная волна встает на дыбы и ударяется о лодку. Меня отбрасывает в сторону, ноги скользят по палубе, я теряю равновесие, и плечом врезаюсь в столб. Сустав хрустит, и по руке разливается боль, которая подсказывает мне, что я только что вывихнул свое чертово плечо.

Я рычу и стискиваю зубы от боли, бросаясь обратно к штурвалу, чтобы попытаться восстановить контроль над лодкой, когда очередная волна пытается опрокинуть меня посреди залива. Вода заливает палубу, когда бьется о борта лодки, и я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль только одной действующей рукой.

— Черт, — ворчу я, мне нужно было вправить плечо, прежде чем я смогу сделать что-нибудь еще.

Я не был неопытен, когда дело доходило до вывихов или переломов, перенес их изрядную долю, но это не делает их менее болезненными.

Когда бурные воды изо всех сил пытаются утянуть меня на дно, я хватаюсь за руку, стиснув зубы так сильно, что кажется, будто могу их сломать, и устанавливаю руку. Мой рев боли заглушается бушующим штормом, когда я с усилием втягиваю плечо обратно в сустав. Пот стекает с моего лба, несмотря на мороз, а сердце бешено колотится о грудную клетку.

Какого черта я делаю?

Черт.

С трудом сдерживая боль, несмотря на смещение плеча, я борюсь с волнами и лодкой, чтобы развернуться, включив полную мощность, поскольку меня непрерывно бьют ветер и дождь. Лодка резко останавливается у причала, и я едва успеваю заглушить двигатель, как ко мне подбегают двое парней, промокших насквозь из-за шторма, чтобы помочь встать на якорь. Мы не обмениваемся ни словом, поскольку делаем это быстро, и, как только все закреплено, я пытаюсь сойти с лодки.

— Приготовиться! — кто-то кричит, но слишком поздно.

Волна ударяет в борт лодки с решимостью мстительного бога, как будто море разгневано, что сегодня оно не может забрать чью-либо жизнь, и лодку дико бросает в сторону. Схватившись рукой за поврежденную руку, я не готов к внезапному наклону лодки, и мое тело заваливается на борт.

У меня нет времени реагировать, нет времени пытаться ухватиться. Мое тело ударяется о борт лодки, выбивая воздух из легких, прежде чем инерция продолжается, и я падаю за борт. Мой висок ударяется о пирс, вспышка боли окутывает мой мозг волной тумана, прежде чем я смутно ощущаю холодный прилив воды, когда море обхватывает меня и увлекает на дно.

Это не Грейс я вижу в темных глубинах океана; и не Лео.

Это не моя жизнь. Или жизни, которые я украл.

Это Майя. И она тянется ко мне. Ее изящная ручка пробирается сквозь бурные воды, как будто она может дотянуться до меня.

И она умоляет. Умоляет.

Она стоит на коленях и просит спасти ее.

Я чувствую, как дрожь сотрясает мое тело, мышцы сводит судорогой от того, как сильно они трясутся. Харпер прячется в шкафу позади меня, я слышу ее рыдания, которые она пытается заглушить своей маленькой ручкой.

Стакан разбивается о стену рядом с моей головой, на меня сыплются осколки, крошечные, похожие на иглы, осколки запутываются в волосах и оставляют небольшие порезы на лице там, где они задевают кожу.

— Пожалуйста, — умоляю я, мой голос едва слышен, как хныканье, силы покидают меня.

Слезы не льются, мне больше нечего дать. Все, что я делала, — это плакала, все, что я делала, — умоляла, но это ничего не давало. Ему тоже не нравится, когда я плачу, и, я полагаю, это научило меня не показывать эти эмоции в его присутствии.

— Где ты была?! — требует он, его гнев повышает голос, он стискивает зубы, изо рта вылетает слюна, когда он приближается к моему лицу и прижимает меня спиной к стене, своей грудью к моей.

— Я же говорила тебе! — я кричу: — Мне нужно было лекарство! Харпер нездорова!

— Так где же это, Майя!? — он рычит, прижимаясь носом к моему: — Где оно?

— В моей сумке!

— Ты маленькая лживая сучка, — огрызается Он, его рука внезапно поднимается, чтобы схватить меня за волосы и откинуть голову назад, в то время как он поднимает другую руку, чтобы показать мне стакан, который держит. — Ты сама занималась проституцией, хм? — он выплевывает: — Ты, маленькая грязная сучка.

Его гнев не оставляет места для защиты, не оставляет места для объяснений, и в следующий момент он швыряет стакан в стену, разбивая его вдребезги, одновременно откидывая мою голову назад, чтобы принять удар падающего стекла в лицо.

Я чувствую, как острые кусочки еще глубже врезаются в мою кожу, но есть один, который застрял в моей плоти, на левой брови, и я чувствую, как он прорезает кожу, глубоко разрезая ее, когда кровь мгновенно начинает заливать мои глаза. Мне едва удалось закрыть их, чтобы уберечь глаза от стекла.

— Посмотри, что ты наделала!

Он с силой вырывается из моих рук, пригибая мою голову вниз так, что я чувствую, как она вздрагивает, и мгновенно начинает расцветать боль. Харпер замолчала.

Кровь капает из пореза, который он себе нанес, на ладонь, и я чувствую, как моя собственная постоянно стекает по лицу. Другие порезы поменьше жгут щеки, подбородок, лоб и даже кожу головы.

— Тревор, — мой голос срывается, — я ничего не делала.

Его уничтожающий взгляд пригвождает меня к месту:

— Нет, единственное, на что ты годишься — это лечь на спину и раздвинуть ноги.

Я сглатываю от намерения, которое обещают его слова:

— Тревор...

— Ну же, — рычит Он, — ложись на пол и задери юбку...

Я выныриваю из воспоминаний, когда слышу крики мужчин, доносящиеся снаружи. Они наполнены каким-то непреодолимым ужасом, который заставляет меня вскочить с дивана, где я погрузилась в сон наяву, или, скорее, в кошмар.

Здесь тихо. Спокойно. Я к этому не привыкла, и теперь, когда Харпер в школе, а маленькая хижина, которую я называю домом, пуста, если не считать меня, у моих мыслей есть время блуждать, возвращать меня назад.

Это конкретное воспоминание преследует меня чаще всего по ночам, и это было даже не самое худшее, что он со мной сделал, но оно запало сильнее всего. И я знала почему.

Стряхивая дрожь, которую это оставило после себя, я встаю с дивана и бросаюсь к двери, приоткрывая ее, чтобы посмотреть, что происходит.

Дождь не прекращался с тех пор, как прошлой ночью я проснулась одна на диване. Я не знаю, когда заснула и во сколько ушел Торин, но к тому времени, как я перебралась с дивана на свою кровать, от камина остались лишь тлеющие угольки. Дождь барабанил по крыше так, словно был готов прорваться сквозь нее, от скрипа и стонов дерева в здании у меня по спине пробегали мурашки.

Напротив меня море взметает в небо белые брызги, сердитое серое небо создает зловещий фон за маяком на другой стороне залива, когда волны разбиваются о зазубренные скалы, а ледяная вода поднимается высоко в воздух, прежде чем обрушиться обратно, и делает это снова, и снова.

Я могла видеть океан только рассерженным. Он был сердитым и бушевал, ветер и дождь были его жестокими друзьями.