Я бы поблагодарила его за крышу над головой, но это все, что я была должна этому стойкому мужчине, а после прошлой ночи ему повезло, что я дала бы ему даже это.

Я бы не стала осуждать его, даже если бы не была согласна и все еще злилась на него.

У всех нас есть свое прошлое, и, насколько я знала, его могло быть таким же сложным, как и мое.

Я мою руки в раковине, наблюдая, как грязная вода по кругу стекает в слив. Занимать себя было единственным известным мне способом жить.

Начиная с работы по дому, заканчивая рыбалкой и случайной работой по городу, я справлялся. Переход от жизни, которую я вел раньше, где все было в постоянном движении, постоянно менялось, к этой жизни был чем-то таким, к чему даже прошедшие годы не могли заставить меня приспособиться. Я бросил это. Ту жизнь. Но, по правде говоря, мне следовало сделать это раньше. Я должен был сдержать свое слово.

Я смотрю в окно, солнце уже садится, принося с собой пронизывающий холод. Зимы здесь были жестокими, и без дров для очага Майя и Харпер замерзли бы в этой чертовой хижине.

Хижина, в которой все равно не стоит жить.

Я хватаю полотенце с вешалки, грубо вытираю руки, пытаясь не представлять ее порозовевшую кожу от горячей воды в ванне, пытаюсь не вспоминать, как я наблюдал, как единственная капелька воды скатывается по женственному изгибу ее шеи. И уж точно я не позволял себе вспоминать, каково это — прижимать ее к стене, ее крошечное тельце, зажатое под моим.

Я поправляю свой член, раздраженный тем, что впервые за пять чертовых лет не могу себя контролировать. И то, что эта гребаная женщина была проблемой, не помогло.

Она может выглядеть как маленькая лань, но от этой женщины исходили неприятности.

Хватаю пиво из холодильника, заставляю свой член опуститься, думая о чем угодно, только не о ней, и падаю на диван, поднося холодный напиток к губам. Я успеваю сделать всего два глотка, когда раздается стук в дверь.

Люди в этом городе знали, что лучше не беспокоить меня. Единственной, у кого хватило смелости сделать это, была Рути, так что именно ее я жду, когда подхожу к двери.

Только это не Рути.

Майя немного неуверенно стоит на крыльце, ее темные волосы убраны с лица, но, как будто непослушные пряди не выдерживают укрощения, два густых завитых завитка обрамляют ее лицо, зеленые глаза неуверенно наблюдают за мной.

— Что? — я ворчу.

Ее ухоженные брови неодобрительно хмурятся.

— Неудивительно, что ты всегда один, — шипит она. — Ты такой грубый.

— Ты стоишь на моем крыльце, в моем доме, оскорбляешь меня, называя грубияном?

— Приветствие не повредило бы тебе, Торин.

— Чего ты хочешь, Майя?

— Я приготовила тебе это, — она сует мне в руки блюдо, не оставляя выбора, кроме как схватить его. — В благодарность за устранение протечки.

Запах запеканки просачивается сквозь ткань, которой она накрыла крышку, и у меня чуть слюнки не текут от этого запаха.

— Не подавись этим, — огрызается она, прежде чем развернуться, — Или подавись, мне на самом деле все равно.

Ее маленькое тельце стремительно вылетает из моего дома, оставляя меня смотреть ей вслед, пока от гнева напрягаются ее мышцы и приподнимаются плечи. И хотя между ее хижиной и моим домом приличное расстояние, я почти слышу, как громко она хлопает входной дверью, даже не обернувшись ко мне.

Я стою с тарелкой в руке, слегка озадаченный, и жду несколько минут, чтобы посмотреть, вернется ли она, но когда это кажется маловероятным, я возвращаюсь в дом, ставя тарелку на столик.

А потом я смотрю на блюдо так, словно это бомба, готовая взорваться.

Она приготовила мне еду.

Уже давно никто не готовил мне еду. Даже Рути, которая является постоянной наседкой в городе.

— Это просто жест доброй воли, — бормочу я себе под нос, срывая салфетку и обнаруживая самую аппетитную запеканку, которую я когда-либо видел.

Грейс была хороша во многих вещах, но кулинария не входила в их число.

— Черт, — рычу я, какого хрена я делаю?

Сравниваю их, как будто Майя находится в том же царстве, что и моя покойная жена. Отложив все это в сторону, я беру блюдо и засовываю его в духовку, включая огонь, чтобы оно снова прогрелось, но ловлю себя на том, что снова смотрю в окно. В сторону этого проклятого домика. С приходом и уходом вечера темнота окутывает этот маленький остров, и свет из этого маленького домика разливается по небольшому участку травы, который образует передний двор. Я мог видеть ее, просто ее очертания за окнами, и приказывать себе держаться от нее подальше.

Несмотря на здравый смысл, я обнаруживаю, что встаю ни свет ни заря, и топором раскалываю деревяшку, прежде чем добавить в кучу рядом со мной. В заливе было оживленно, несмотря на время, городские рыбаки вставали рано, так как небо было ясным, а воды, окружающие город, несколько спокойными. Рыбалка была основным источником дохода для города, и эти люди серьезно относились к своему улову.

Час спустя я вижу, как Майя выходит из дома с Харпер на буксире. Она бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем отвести его, и они начинают свою прогулку по направлению к городу и тому месту, куда они собираются пойти на день. Не было похоже, что они вдвоем уйдут в ближайшее время, и даже при том, что я делал это, мне не нужно было находиться рядом с ними.

Даже если любопытство терзало мой разум, умоляя узнать больше.

Как только девочки скрываются из виду, я загружаю бревна в кузов грузовика и проезжаю небольшое расстояние до хижины, прежде чем начать выгружать бревна в небольшое укрытие сбоку от дома, прежде чем нацарапать записку и просунуть ее под ручку входной двери.

К тому времени, как она возвращается, я уже ухожу, и на этот раз я вижу, как она достает записку из-за двери. Я знаю это только потому, что сижу в своей лодке у причала и наблюдаю.

Она откидывает голову назад, тяжело вздыхая, комкая записку, прежде чем заглянуть в укрытие и покачать головой. Однако моя концентрация на ней нарушается мгновением позже, когда у меня в кармане начинает жужжать мобильный.

— Ретт, — отвечаю я.

— Ты уже подумал о моем предложении, брат?

Я откидываюсь на спинку сидения на палубе, чувствуя, как вода мягко покачивает лодку. Это был редкий солнечный день, идеально подходящий для рыбалки, но я не выходил, слишком сосредоточенный на наблюдении и ожидании ее возвращения. Не спрашивайте меня почему, я понятия не имею.

— Нет, — честно отвечаю я.

— Да ладно тебе, Тор, — по-детски фыркает Ретт, — мне бы не помешала зарплата.

Я знал, что это полная чушь, у Ретта было больше денег, чем у меня, и я не был особо стеснен в средствах. Чтобы успокоить своего младшего брата, я спрашиваю:

— А в чем именно заключается эта работа?

— Цель не разглашается, однако она носит громкий характер. Они на виду у общественности.

— Мужчина или женщина?

— Я не знаю.

— И как я могу принять обоснованное решение о выходе с пенсии, если ты даже не можешь сказать мне, стоит ли это моего времени.

— Разве все это имеет значение?

— Пять лет, — ворчу я, — Вот как долго я был вне игры.

— Боишься, что потерял хватку, брат? — Ретт хихикает.

— Нет, Ретт, мой прицел все равно лучше твоего.

Именно Ретт уговорил меня сесть на эту яхту пять лет назад, когда я решил завершить карьеру, но он все равно убедил меня. Я не мог винить его за конечные последствия этого решения, но я не был бы убежден снова. Не тогда, когда мне удавалось держаться подальше и сопротивляться этому страстному желанию.

Потому что да, это была жажда, такая же сильная, как любой наркотик, жизнь, которую я вел раньше и оставил, все еще вызывала зуд у меня под кожей.