— Значит, все знают твои секреты?

— Им нравится притворяться, что это не так, — он снова переводит взгляд на окно. — Жить во лжи лучше, чем смотреть правде в глаза.

— И в чем же правда, Торин? — вопрос покидает меня, когда я беру со стола бокал вина и сажусь на диван. — Или это тот момент, когда ты снова говоришь мне держаться от тебя подальше и убегаешь?

Его смешок неожиданный, и звук такой... Боже, этот звук не был похож ни на что, что я когда-либо слышала раньше. Мужественный и грубый, звучащий из глубины его груди, и сопровождающая его улыбка — у него были ямочки на щеках и широкая улыбка, которая поднимала его глаза и придавала ему почти юношеский, игривый вид.

Она полностью изменяла его.

Вытирая руки полотенцем, он берет свой бокал и следует за мной в гостиную, садясь рядом со мной. И не на другом конце дивана, я имею в виду, прямо рядом со мной. Я напрягаю мышцы, когда его вес прогибает подушку, чтобы случайно не прислониться к нему.

— Так уж получилось, — говорит он низким голосом, грохочущим мне в ухо и вызывающим мурашки по коже, — тебе следует держаться от меня подальше, но я обнаруживаю, что не очень-то этого хочу.

— Тогда чего же ты хочешь?

Минуты проходят в тишине, и когда я понимаю, что не получу от него ответа, я откидываюсь на спинку дивана, тепло комнаты окутывает меня, а вино туманит голову. Я начинала засыпать и, вероятно, должна была сказать Торину, чтобы он уходил, но мне было приятно его присутствие рядом, даже если мы не разговариваем.

— У меня было чувство, что мы с тобой в чем-то похожи. Возможно, одиноки и находим утешение в самых неожиданных местах.

И хотя мне казалось, что мы больше воюем, чем пребываем в мире, здесь было какое-то странное чувство комфорта.

Он не был человеком, который казался бы по своей сути безопасным, и в то же время я чувствовала себя здесь в безопасности.

Это было странно?

Мои брови опускаются от моих мыслей.

— Маленькая лань? — голос Торина обволакивает меня, но глубокое чувство усталости захлестывает меня, опуская веки.

Я не знаю, говорит ли он что-нибудь еще, потому что сон овладевает мной, и впервые за последние месяцы кошмары не тревожат покой, и мое прошлое не может проникнуть внутрь.

Вздох срывается с ее приоткрытых губ, темные ресницы трепещут, и я не могу не смотреть.

«Невыносимо ошеломляюще», — думаю я, когда поднимаю палец и убираю прядь волос с ее щеки, ее голова поворачивается навстречу прикосновению моей кожи к ее.

Я ошибался насчет «маленькой лани». Она не была кроткой, а просто прятала свои колючки. Они были там, и были острыми, и если бы это сделало меня абсолютным тупицей, я бы заставил ее показать эти шипы еще немного.

Ее нежная кожа ощущается как шелк на подушечке моего пальца, такая мягкая, что такому жесткому мужчине, как я, казалось почти преступлением прикасаться к чему-то столь совершенному. И когда ее голова во сне ложится мне на плечо, а тело прижимается к моему, как будто я мужчина, которому можно доверять, я с таким же успехом могу пойти вперед и встретиться лицом к лицу с самим дьяволом, потому что не остановлю это. Я не двигаюсь.

Я продолжаю наблюдать, восхищенный ею и всеми ее глубокими темными тайнами.

Там, где Грейс была спокойной и нежной, у меня возникло ощущение, что эта женщина была такой же бурной, как вода прямо за окном. Меня потянуло к Грейс, когда мы впервые встретились, из-за этой мягкости, из-за этого спокойствия, моя противоположность во всех отношениях, и я эгоистичный человек — взял то, что было не для меня, и это плохо закончилось.

Трагически.

Майя ничем не отличалась. Грейс — полная противоположность, но все равно слишком хороша.

Это любопытство по отношению к ней пройдет. Это было необходимо, ради нее, это было необходимо.

Осторожно снимая ее со своего плеча, я опускаю спящее тело на диван и накрываю покрывалом, которое было на спинке.

Лучше было позволить ей продолжать меня недолюбливать, так было проще, ну, почти во всем.

Я не направляюсь домой, вместо этого запрыгиваю в свой грузовик и еду через город, останавливаясь и глуша двигатель у кладбища. Небо было затянуто плотными тяжелыми облаками, ветер усиливался по мере приближения шторма, но, несмотря на это, мои ноги хрустят по гравию, пока я не добираюсь до травы и не иду по маршруту к этим двум знакомым надгробиям.

Моя спина опирается на надгробие Грейс, и я поднимаю лицо к небу, первая капля дождя падает мне на щеку.

Но мое молчание нарушается, когда первая капля дождя срывается с облаков. Раздается раскат грома, когда мой телефон жужжит в кармане, и я уже знаю, кто это, даже не глядя на экран.

— Ретт, — я отвечаю.

— Я еду на остров.

— Почему?

— Потому что, брат, прошло пять лет, а ты все такой же.

— Ничего не изменилось.

— Ты хоть трахался? — он усмехается.

— Господи Иисусе, Ретт, — ворчу я, — Какое это, черт возьми, имеет значение?

— Потому что ты не можешь гоняться за призраками, Тор.

— Я не гоняюсь за призраком. Грейс и Лео мертвы, этого ничто не изменит.

— Торин, — вздыхает Ретт.

— Это опять из-за гребаной работы?

— К черту эту работу! — он рычит: — Я не знаю, как тебе помочь! Я подумал, что работа может вернуть тебя, ну, знаешь, к тому, что было раньше.

— Я на пенсии.

— Ты ушел на пенсию из-за Грейс и Лео...

— И игнорирование этого привело к их гибели.

— Их убил шторм, Торин, а не ты.

— Во-первых, это из-за меня они оказались на этой чертовой лодке! — я рычу: — Я ушел на пенсию и взялся за работу, хотя сказал, что не буду. Сказал себе, что это не займет много времени, что чек в конце стоил того, поэтому я посадил их на эту чертову лодку. И они умерли!

И даже с этими свежими мыслями, с воспоминаниями, всплывающими на поверхность моих мыслей, я вижу гребаную Майю. Майя убегает на лодке с незнакомцем, Майя становится перед своим ребенком, чтобы защитить ее. Майя, Майя, Майя...

Женщина, которую я не знаю. Женщина, которой я никогда не смогу обладать. Женщина, которая НЕ была моей женой!

Ретт все еще разговаривает, когда я отключаю связь и запускаю устройство через кладбище, при этом телефон ударяется о дерево напротив меня. Я даже не заметил, что дождь стал проливным за то время, пока я разговаривал с Реттом, не заметил, что промок насквозь, пока сидел у надгробий Грейс и Лео.

Гребаная Майя. Сидела в хижине Грейс. Майя, так чертовски мирно спящая на диване, в то время как внутри меня бушует буря.

Я знал, что Ретт придет, ведь ублюдок не знал, когда сдаваться, а я хотел держаться подальше от Майи. Я чертовски нуждался в этом, но какая-то чертова ниточка тянула меня к ней.

Если бы она была умной, она бы прислушалась к тому, что я говорю. Она бы избегала меня, потому что я доказал свою слабость. Слишком чертовски слаб, чтобы игнорировать это любопытство, которое приводило меня к ней каждый чертов раз.

Несмотря на то, что шторм все еще бушует, на следующее утро я выхожу на лодку, чувствуя, как усталость сковывает мои конечности и сжимает грудь. Прошлой ночью я провел безбожно много времени с Грейс и Лео, уехав оттуда где-то около трех часов ночи, облака разошлись дождем, яростно завывал ветер, срывая листья с деревьев и обрушиваясь на маленький остров.

Сегодня небо было угрюмым, грозово-серым, облака клубились из-за продолжающегося ветра, волны в заливе были неспокойными, но это было ничто по сравнению с водой за утесами.

— Торин! — я слышу, как кто-то кричит, и, оглядываясь, вижу, как один из парней отчаянно машет мне рукой: — Это слишком глупо!

Не обращая внимания на старика, я заканчиваю спускать лодку, твердо держась на ногах, чтобы не упасть, когда море раскачивает судно. Он продолжает звать меня по имени, настойчивость, с которой он это делает, растет, пока громкий рев лодочного двигателя не прерывает его, заглушая шум. Я мог справиться с плохой погодой, штормом и бушующим морем, а если нет, то, думаю, было вполне уместно, чтобы море заявило на меня свои права, как и должно было пять лет назад.