Когда я захожу внутрь, там почти пусто, с ботинок капает вода на линолеумный пол.

Я обыскиваю каждый проход в поисках нее, и при таком расположении ее было бы невозможно не заметить. Ее здесь больше не было.

Чтобы дойти отсюда до коттеджа, потребуется по меньшей мере двадцать минут, но в такую погоду хрен знает, сколько еще.

— Черт возьми, женщина, — ругаюсь я, забираясь в грузовик.

Я медленно направляюсь обратно к домику, прищурившись, смотрю в окно, высматривая одиноко идущую фигуру, и когда я замечаю ее, промокшую с головы до ног, с несколькими сумками в руках, пытающуюся бороться с ветром, что-то во мне щелкает.

Не знаю что, но мне это чертовски не понравилось.

— Майя! — я кричу, останавливаясь: — Залезай в чертов грузовик!

— Я в порядке, — упрямо отвечает она.

— Залезай в грузовик, женщина.

— Не смей, блядь, называть меня женщиной, — огрызается она в ответ, прежде чем тут же застыть, напрягая позвоночник. — Прости.

Мои брови хмурятся:

— Что?

— Это было грубо.

— Залезай в грузовик, — приказываю я снова, почему-то мягче, чем раньше.

В конце концов, я не хотел, чтобы она замерзла до смерти.

Я беру у нее сумки, которые она сразу отдает, кладу их на заднее сиденье и наблюдаю, пока она, наконец, не забирается на пассажирское сиденье:

— Я намочу твои сиденья.

— Мне все равно, — ворчу я в ответ, протягивая руку вперед, чтобы включить печь в машине. — Тебе не следовало гулять в такую погоду, почему ты не подождала?

Тишина отвечает мне. Бросив взгляд через салон, я вижу, что она опирается на дверцу, сохраняя между нами как можно больше расстояния, и смотрит в окно.

— Ты меня слышала?

— Я не знала, как долго ты задержишься. Когда я уходила, дождя не было.

— Штормы здесь налетают быстро, — говорю я ей, — Будь внимательна.

Она смотрит на меня, ее темные брови низко нависают над зелеными глазами, с волос стекает вода на лицо, и она открывает рот, чтобы заговорить, но затем снова закрывает его, повторяя движение, прежде чем у нее вырывается вздох, и она отвечает простым: «Хорошо».

Прошла неделя.

Целая неделя пребывания под крышей Рути, с завтраком по утрам и укладыванием спать Харпер, неделя исцеления и в то же время неудачи.

Я часто задавалась вопросом, сделала ли я правильный выбор. В глубине души я знаю, что это так. Ситуация была... неприятной. Это было сказано так чертовски легко, что меня затошнило, но я знала, что так оно и было, даже если я сидела там, рядом со спящей Харпер, в постели в незнакомом городе посреди ночи, думая обо всей своей жизни.

Я тихо плакала. Держала себя в руках, обхватив себя за туловище, как будто этого было достаточно, чтобы сохранять спокойствие, и я наблюдала, как синяки на моем лице менялись и трансформировались, меняя цвета, как какая-то садистская радуга. Они были менее болезненны. Немного болели, но терпимо, но все еще виднелись. Напоминание о том, от чего я убегала.

Но все было тихо.

Так чертовски тихо, что у меня в животе заныли нервы.

С тех пор, как я приехала, было два шторма. Один — на второй день пребывания здесь, другой — только прошлой ночью, и я слушала шум воды за окном, меня успокаивал проливной дождь, который барабанил по крыше домика и окнам, как будто это была мелодия, соответствующая бурным эмоциям внутри меня.

Меня воспитали быть тихой. Учения быть увиденной, а не услышанной, быть грациозной и бесшумной, делать то, что говорят, следовать приказам и отдавать их, когда от меня этого требуют, вбивали в меня так часто, что было трудно бороться с необходимостью кричать. Я хотела наброситься. Хотела взбунтоваться. Быть громкой.

Было ли это потому, что я наконец-то отошла от правил?

Но, конечно, были бы последствия, и именно угроза тех, кто держал меня в узде.

Но неделя была долгим сроком, не для многих, но для меня она казалась целой жизнью. Этого времени у меня никогда раньше не было.

С Харпер все было в порядке.

Она была счастлива. Она больше улыбалась, больше играла, была ребенком. Она помогает Рути по утрам, даже подружилась с курицей, которая поставила меня в тупик, заставив замолчать, когда она рассказала мне, она даже назвала ее Пиклз. По словам Харпер, курица Пиклз подошла прямо к ее ногам, как будто узнала ее, и Харпер посидела с ней, поглаживая ее перья, как собаку, и птице, казалось, это понравилось. Я не знала, нормально ли это, но я не собиралась отнимать это у своей дочери, даже если это было странно.

И Рути. Эта красивая женщина — настоящая находка.

Я больше не видела Торина с того первого шторма, Рути упоминала раз или два, что он был рядом, но я всегда скучала по нему, не то чтобы мне было что сказать этому человеку. Он был подобен водам, окружающим этот маленький остров в разгар шторма, бурным, неспокойным и непредсказуемым.

Я ему не нравилась, это было очевидно, но я предполагала, что сама напросилась на это. Рути говорит, что он такой со всеми, но я подумала, не говорила ли она это просто для того, чтобы пощадить мои чувства.

— Как к тебе относятся в Рэйвенпик-Бэй? — спрашивает Имоджен, когда я сажусь, Харпер проскальзывает на другую сторону кабинки, и Рути присоединяется к ней.

— Здесь чудесно, — улыбаюсь я, говоря правду. — Совсем не похоже на то, к чему мы привыкли, не так ли, Харпер?

— Да! — она усмехается: — Но я скучаю по школе.

Я вздрагиваю, опускаю голову и рассеянно смотрю в меню передо мной.

— Ну, вы задержитесь здесь ненадолго? — спрашивает Имоджен.

— Думаю, да, — киваю я, не в силах побороть чувство вины, которое, я знаю, они увидят на моем лице.

Какой вред я причинила своему ребенку, убегая?

— У нас есть школа. Она маленькая, так как здесь не так много детей, тебе следует записать ее туда.

— Здесь есть школа?! — удивленно выпаливаю я.

Я ни одной не видела.

— Конечно, есть, но она действительно маленькая, всего с двумя преподавателями, но зарегистрирована.

Харпер задыхается:

— Можно, мамочка?

— Я имею в виду, — я сглатываю, — эм, да?

Харпер взволнованно визжит, подпрыгивая на стуле, а Рути хихикает.

— Теперь определенно останетесь здесь, — комментирует Рути.

Я слегка улыбаюсь и наклоняю голову, соглашаясь.

После того, как мы поели и оплатили счет, Рути показывает мне школу, она была закрыта, так как сейчас было вечернее время, но она пообещала отвести меня утром, чтобы записаться. Вечер был ясный, холодный, но безветренный, поэтому мы решили прогуляться пешком от сторожки до закусочной, чтобы поужинать.

— Послушай, милая, — говорит Рути, — я не знаю, что привело тебя сюда, и это не мое дело, но я не думаю, что тебе стоит возвращаться.

Харпер скачет впереди нас, на виду, но достаточно далеко, чтобы тихие слова Рути не достигли ее маленьких ушей.

— Возвращаться — это не вариант, — честно признаюсь я, — я просто не могу.

Я бросаю взгляд на пожилую женщину, но она смотрит на исчезающие синяки на моей щеке.

— Нет, милая, ты не можешь.

Воцаряется уютная тишина, и мы почти возвращаемся в коттедж, когда Рути замедляет шаг. Харпер убегает через ворота сторожки впереди, направляясь вокруг здания, а не внутрь, вероятно, к цыплятам на заднем дворе.

— Раз уж ты остаешься здесь, нам, наверное, стоит подыскать тебе место для ночлега, а?

— Я не могу снять квартиру, Рути, — съеживаюсь я, — Только не со всей этой бумажной волокитой.

— Я понимаю, — кивает она, — На мое имя есть свободная хижина недалеко от пристани, она принадлежала кому-то очень особенному, кто оставил ее мне после того, как они скончались. Это был дом дочери моего лучшего друга.

— Я не могу, Рути!

— Он пустовал пять лет, Майя, — вздыхает Она. — Я знаю, она бы хотела, чтобы ею пользовались и жили.