— Мы не пойдем следом за господами. Мы поищем свои края. Там, где нам будут платить за нашу работу.

— Тогда, не нападайте на нас, не чините препятствий. Когда из города придет подмога, мы велим им отпустить ваши семьи. И тогда вы сможете продолжить работу и уплыть. Знаете, с нас со всех хватит предательств. Мы тоже от них устали.

Я легла поудобнее и закрыла глаза. Старик некоторое время стоял молча, затем удовлетворенно хмыкнул и ушел к остальным. Я слышала, как они одобрительно загудели и начали что-то обсуждать. Через полчаса снова стали слышаться удары молотка, звук пилы и шипение смолы.

— Прости меня, — вдруг сказал Наркис и его вкрадчивый голос заставил меня вынырнуть из дремы и открыть глаза.

— Что ты опять натворил?

Парень вздохнул и твердо встретил мой взгляд.

— Ты ведь просила сразу сказать правду. Назвать предателя. И вся эта суета с бурей, этими докерами… Морук улетел в Леару, туда же движется армия врага. И там же, в самом замке сидит тот, кто может помочь нашему противнику. И из-за моего упрямства он не опознан и не назван.

Я знала, что эта мысль должна меня обеспокоить и встревожить. Мы упустили нечто настолько важное из виду. Мы так забегались с этими попытками найти жителей Атрона, с этой бурей и магами, с докерами и флотом… но почему-то я была на удивление спокойна.

— Нам остается только надеяться, что этот враг не сможет причинить вреда…

— Сможет! Черт возьми! — Наркис закрыл руками лицо, но ему потребовалось лишь мгновение, чтобы собраться с силами и взять себя в руки. — Это мать Линды. Она очень близка к трону и вашему отцу, кто знает, что она может натворить! Я должен был защитить свою прабабушку, вывести ее из-под удара, не мог сразу сказать о предательстве... моей прапрабабушки. Прости...

Я вздохнула и взяла Наркиса за руку. Я ощущала легкую, едва заметную дрожь в его пальцах, и сжала их чуть крепче, пытаясь успокоить.

— Знаешь, иногда мы делаем что-то. И все. Это становится свершившимся фактом. Невозможно изменить, не получится отменить или исправить. Это уже есть. И тогда выбор только за нами. Будем ли мы изводить себя бессмысленными мыслями на тему «а что если». Или же просто примем наши ошибки или действия, примем и решим, а что же мы делаем дальше? Но самое сложное, когда мы не можем уже ничего сделать. Вот в этот момент, когда у нас уже нет возможности куда-то бежать и суетиться, нам становится страшнее всего.

— И что тогда можно сделать?

— Ничего. В этом-то и вся соль. Никаких действий ты уже совершить не можешь. Единственное, что в твоей власти, это решить, как к этому относиться. Принять и положиться на высшие силы. Или тратить свое время на бесконечные мысли и тревоги. Это вопрос принятия.

Наркис вдруг рассмеялся и озорно глянул на меня.

— Ты просто хочешь меня подбодрить.

Я тоже улыбнулась и перевернулась на спину, глядя в сияющее звездами небо. Брат сполз с бревна на землю, уперевшись в чурбан спиной.

Я уснула где-то между полночью и рассветом, под потрескивание огня и шелест прибрежного тростника. Как раз унялись местные насекомые и перестали донимать меня.

Я слышала чей-то голос. Он пел, чисто и невероятно красиво, так сильно, что у меня замирало сердце. Было в этом нечто прекрасное, щемящее и грустное.

Он пел о том, что пройдут тысячи веков, и все мои раны затянутся. Кровь перестанет течь, шрамы разгладятся и исчезнут. Что реки множество раз изменят свое русло. Ветер и время сточат горы, а на равнинах вырастут новые скалы и покроются вековым лесом. Что все проходит. И в этом есть не только величайшее проклятье, но и самое счастливое благословение. Ведь пройдет и моя боль, и горечь утраты. И белоснежный облик с запахом пряных трав больше не будет рвать на части мое сердце. И утро не принесет мысли о том, что его больше нет и никогда не будет.

И я внимала. Может быть от того, что этот голос был единственным, кто давал надежду. У меня уже не было сил бороться. Ничего не осталось. Так может именно сейчас, когда я уже не могу ничего сделать, ничего делать и не надо? Может быть мне стоит принять это. Войти в вечность и принять ее. Ведь она уже проходит через мое сердце. Но еще больно, еще режут меня ее острые грани. Я еще продолжаю цепляться за боль и отчаяние, не замечая, что именно они и не дают мне войти в новый день.

Голос пел, и в ответ на его песню мерцали звезды и шелестели травы. И каждый камень отражал эти звуки, и ветер нес его мотив.

Мне больше не было страшно. Все еще немного больно, но уже не страшно.

Первое, что я ощутила, был холод. Второе — как на моем лице тает снежинка, а еще сильно болит рука. Я резко вскочила и огляделась. Чуть недоумевающе смахнула слезы с лица, почти забыв, что мне снилось. Я помнила только, что слышала лучшую из всех мелодий и песен. Что впервые за долгое время с моего сердца исчез страшный груз. Что мне было отчаянно хорошо и спокойно, и почти ничего не болело.

Но этот резкий, холодный ветер и первые снежинки, заставили меня вскочить на ноги. Костер догорел. Занимался сырой и промозглый рассвет, отчего синеватые тени тростника и старых навесов казались призрачными и странными. Наркис спал, докеры — тоже. Они уснули за работой, с инструментом в руках, привалившись к бортам кораблей или прикорнув на грубых лавках.

Я глянула в небо, где уже не светили звезды, а тяжелая туча наползала с севера, со стороны топей, и закрывала собой все небо. Снег был редким, почти неощутимым. Но вот еще одна снежинка упала мне на лицо и растаяла. Я глянула в сторону маяка. Он все еще горел, благодаря незамысловатой подаче масла на жаровню.

Буря уже здесь!

Эта лихорадочная мысль заставила меня вздрогнуть и испугаться по-настоящему, сон как рукой сняло. Я с трудом разбудила Наркиса, он что-то бормотал, но я разбирала лишь отдельные фразы:

— Мы Повелители, милая! Мы можем дотронуться до черных дыр. Теперь, мы можем все!

— Наркис! — я легонько шлепнула его по щеке, он не отреагировал. Тогда я уже сильно тряхнула его за плечи и крикнула: — Ширам Лидмар!

Парень резко открыл глаза и ошарашенно на меня уставился.

— Мне снилось! — хрипло произнес он, говоря чуть неразборчиво и торопливо: — Мне снилось, как мы плыли в космосе, как звезды светили сквозь нас. Мы были вместе, мы всегда были вместе. Среди звезд и пустоты, мы творили миры и дышали радиацией. И ничего не существовало прекраснее этого. Зачем ты меня разбудила?!

Он выглядел подавленным и измученным, словно я отняла у него самое важное и дорогое. Я на миг задумалась, что проснулась с таким же ощущением. Тут же глянула на докеров, которые улыбались и плакали во сне.

— Кошмары! — крикнула я и бросилась будить работяг. Затем приказала Наркису помогать мне. Парень, шатаясь, подошел ближе и принялся тормошить докеров. — Я слышала легенды о Кошмарах. Существа, которые убивают во сне. Не думаю, что это они, но нечто похожее явно есть! Кто-то словно убаюкивал меня, с того момента как наступила ночь. Я была как вялая кукла. Как мы могли уснуть рядом с теми, кто нам явно враг?! Как нам вообще в голову пришла такая глупость? Как мы могли быть такими спокойными и безучастными? Это чьих-то рук дело, определенно!

— Одно радует, они тоже попали под воздействие и не могли причинить нам вреда…

Мы одновременно уставились друг на друга.

— Принц Вениан, генерал Вейхар и наша конница! — выдохнул Наркис и невольно глянул на маяк.

— Они так и не пришли, — тихо проговорила я. — У них было полно времени, тут два часа ходу. Если бы они могли, они бы уже пришли. Еще до полуночи.

— И семьи этих докеров..., — протянул Наркис.

— Да и они сами пока что спят мертвым сном!

Мы утроили усилия, мы поливали работяг водой, били по щекам, пытались поднять на ноги, но все безуспешно. Они уснули и больше не проснулись.

Снег. Он начал идти сильнее, пока еще отдельными густыми комьями. Пока еще он таял на песке и крышах ангаров. Буря шла с севера, со стороны города, прижимая нас к морю и отрезая возможность уйти обратно по красной дороге. Становилось все холоднее. Я мысленно порадовалась, что ехала по жаре пустыни в доспехах. Я быстро обрядилась в стеганный поддоспешник, натянула на голову подшлемник, как шапку, и стеганные рукавицы. Сразу стало легче думать и двигаться, без отчаянных судорог от мороза. Наркис повторил за мной.