— Дети, женщины, старики, скот — едва ли они справятся быстро с погрузкой на корабли, — заметил Вениан. — Нужно попробовать!

Мы вышли из таверны, велели генералу и армии оставаться в городе, собирать брошенную провизию и зерно, набрать воды из родников у реки и проверить каждый дом. Вполне возможно здесь еще остался кто-то, кто не смог или не захотел уйти со всеми.

— Я останусь с армией и осмотрю город, — заметил Вениан. — Может быть, нам удастся найти нечто важное.

Мы же втроем вскарабкались на спину Арчидоза и забыв обо всех предосторожностях полетели к порту. Под нами проносились болотистые заводи и бесчисленные протоки двух рек, впадающих в далекое море. Только здесь росли леса, питаясь мутными стоячими водами…

— Смотри! — крикнул мне Морук, пытаясь прорваться через рев ветра в ушах. Он указывал вниз. Я велела Арчи немного спуститься, затем сняла шлем, что мешал обзору и, откинув волосы рукой, увидела то, что удивило брата.

Здесь когда-то был лес. Теперь же до самого горизонта, насколько хватало глаз, он весь был вырублен под корень. Именно из-за того, что пеньки шли почти вровень с землей, я не заметила этого сразу. Кое-где свежие спилы прикрывали сломанные ветви или буйный тростник.

Через сорок минут мы были у порта. Пирсы, свежие пирсы, еще не покрытые водорослями или ракушками, еще не потемневшие от воды и солнца, уходили далеко в море через мелководье и дальше, к глубоким водам. Солнце медленно клонилось к закату и освещало пустые причалы.

Мы медленно парили в небе и молчали.

— Они вырубили весь лес и построили из него корабли, — наконец сказал Морук. Он указал рукой куда-то в бок, где теснились навесы и какие-то сараи. — Отчаянный, глупый шаг, строить суда из свежей древесины. Как далеко они уплывут?

Арчи вдруг нехорошо рыкнул и заложил пологий вираж, подводя нас ближе к сараям. Затем пошел на посадку.

— Некоторые так и не смогли поплыть, — утробно проворчал дракон.

Теперь и я увидела. С воздуха это место прикрывали ветхие крыши, поросшие мхом и увитые лианами. А вот с земли были видны три корабля, вокруг которых в панике бегали люди. Кто-то поливал борта кипящей смолой, кто-то пытался законопатить все щели паклей и клеем. Многие уже заметили нас и в ужасе замерли.

Я подняла посох и пошла вперед. Я все еще находилась в облике худощавого мужчины, так что мой голос прозвучал басисто и раскатисто.

— Сдавайтесь или, клянусь богами, я позволю своему другу просто спалить тут все дотла! — крикнула я, притихшим людям. Арчи за моей спиной выдохнул несколько клубов черного дыма и нехорошо улыбнулся. — Вы будете отлично гореть среди смолы и древесины.

Кое-кто попытался бежать, бросив инструменты.

— Я займусь ими, — шепнул Наркис и пошел беглецам наперерез. Что-то в его движениях, в едва ощутимой ауре заставило людей остановиться и замереть. Один за одним они вышли из доков, сложили инструменты и встали ровными рядами перед нами.

— Наркис, — нехорошо произнесла я. — Мы еще поговорим с тобой о запрещенных магических приемах. Дома. Наедине! Понятно?

Парень вдруг стушевался под моим злым взором, кивнул и расслабился. Люди перед нами испуганно зашевелились и стали переглядываться, кто-то трясущимися руками делал непонятные знаки.

Докеров было двадцать три человека. Мы нашли того, кто был старше прочих по званию и положению. И по возрасту. Загорелый и жилистый старик, со шрамами на руках и лице, с мозолями на широких ладонях и совершенно молодым и острым взглядом.

— Вас еще не хватало на наши головы! — заявил он мне без тени страха. Затем чертыхнулся и покачал головой. — Дракон! Вот что значит день с утра не задался!

Я хмыкнула и указала старику на длинную скамейку под навесом. Морук и Наркис присматривали за остальными, а Арчидоз парил в небе, пытаясь высмотреть ушедший флот. Он поднимался все выше и выше в закатном небе, пока, наконец, не стал лишь черной точкой, где-то за облаками.

— Ответьте на мои вопросы, и вы останетесь в живых, — без обиняков сказала я.

Старик с сомнением хмыкнул, прищурившись посмотрел в небо, где исчез дракон и покачал головой.

— Они сказали нам: «Постройте тысячу кораблей за пять месяцев!». Мы ответили: «Это невозможно!», но построили под угрозой казни нас и наших семей. Тогда они нам сказали: «Вы поплывете на самых плохих кораблях из всех, так мы будем уверены, что вы выполните свою работу хорошо». И мы строили эти треклятые суда без сна и отдыха, так словно в них поплывут наши любимые жены и первенцы. Мы должны были плыть на последних кораблях, замыкать флот. Но они никогда не собирались брать нас с собой. Сначала в путь выдвинулась вся знать и главы кланов, а мы должны были помогать с погрузкой. Потом, купцы и воины, ремесленники и крестьяне. А мы должны были их отправить, проверить все ли хорошо с судами, нет ли проблем. А потом они нам сказали: «Возьмите из города все, что там осталось, и выходите в полдень на пристань, настанет ваш черед. Мы оставим вам три корабля, как и договаривались». Мы пришли. Но никого не было. А три корабля лежали на берегу с пробитыми бортами.

— Сколько вас? — с сомнением спросила я.

— Было семьдесят человек. Но остальных вы, видимо, убили. Они ждали нас в городе.

— Нет, мы пока еще никого не убили. И не планируем. Если мои люди кого-то найдут, им был дан приказ брать в плен.

Старик не поверил мне, но вежливо кивнул.

— Объясните, вы — докеры, верно? Какими глупцами нужно быть, чтобы оставить тех, кто смог построить тысячи кораблей за такой короткий срок, на берегу? В таком длительном походе, со столькими кораблями, не разумнее ли было взять мастеров с собой?

Старик нехорошо улыбнулся и покачал головой.

— Мы дхарке.

— Дхарке? — переспросила я. Амулет не всегда справлялся с именами собственными и узкими терминами. Подчас, он находил местный эквивалент слова. Так если кто-то из Северных княжеств говорил «дайка», то амулет переводил это как «чайник», хотя данный предмет быта был лишь условно похож на привычный нам. Амулет часто обходил условности и добирался до сути. Если речь шла, скажем о ездовых скакунах, то даже если это были шестилапые и рогатые твари, то артефакт переводил как «лошадь». Но, видимо, слово «дхарке» было слишком узким термином, не имеющим простых аналогов в лидорианском.

Докер пояснил:

— Рабы, отверженные, проклятые. Оставленный богами народ. Нас нельзя трогать, нельзя с нами есть из одной посуды, нельзя рожать от нас детей. Нас так легко забыть или бросить. Дхарке осталось мало, войны всех подкосили. Если была плохая или опасная работа, на нее отсылали дхарке. И так нас почти не осталось. Господа решили, что мы не нужны им в новой жизни. Лучше нас оставить тут, умирать. И больше в нашем народе не останется ни одного дхарке. Они назвали это Очищение. Четыре месяца назад нас было семь сотен, но почти все умерли, потому что работали без сна и отдыха.

Я покачала головой и устало села на лавку. Власти Атрона уничтожили не только все леса вокруг столицы, но и целый народ ради постройки кораблей.

— Это социальное расслоение чем-то обусловлено? Вы больны или чем-то отличаетесь от господ?

— Мы дхарке, — ответил старик.

— Ладно, — вздохнула я. Не время сейчас разбираться в условностях чужой культуры. — Вы знаете, чем вызвано это переселение? Почему все ушли и пришлось строить эти корабли?

Старик ухмыльнулся.

— Мы дхарке. Никто нас не замечает, никто не хочет видеть или слышать. Но мы все знаем и все видим. Мы те, кто чистит отхожие ямы и знает, что ели господа на обед. Мы хороним мертвых и знаем, от чего кто из них умер. Мы многое знаем.

— И?

— Вы не господа. Вы чужаки. Мы дхарке для вас? — вдруг спросил старик, хитро прищурившись.

Я задумалась. Эти тонкости чужой культуры всегда были главными подводными камнями любой дипломатии. Мы с детства учили сотни и тысячи примет и манер, жестов и знаков, для сотен различных миров. Одно неверное слово, пожелание или жест могли развязать конфликт, если были табу для данного народа. Но об Атроне я не знала ровным счетом ничего.