— Животное, — с омерзением процедил Тимур. — На колени!

Маргарита Николаевна почувствовала, как по ее затылку побежали мурашки. Губы Тимура вытянулись в едва заметную, жуткую линию. Он смотрел на парня в комбинезоне как на навозного червя.

Парень с зубилом побледнел. Его челюсть задрожала, а ноги подкосились так неестественно, словно его плечи придавило невидимой чугунной плитой. Инструмент со звоном выпал из его пальцев. Второй рабочий, испуганно втянув голову в плечи поспешно рухнул на колени, припав лбом к полу, не смея поднять глаз.

— Помилуйте! Прошу, умоляю, не губите, ваше сиятельство! — запричитали работяги.

Тимур молчал, и по его взгляду невозможно было понять, что произойдёт в следующую секунду. Рабочие, осознавая полную беспомощность, отчаянно пытались вымолить прощение, будто совершили некий несусветный грех. Тяжёлая аура власти, исходившая от человека в кресле, заставляла истекать потом и трястись каждой прожилкой бренного тела.

Маргарита Николаевна замерла, сжав пальцы до побелевших костяшек. Дыхание перехватило, а в груди отчаянно забилось сердце. Страх сковал горло сухим комом, сжал виски ледяным обручем.

Ещё минуту назад в этом кресле сидел мальчик. Воспитанный, подчеркнуто интеллигентный, образованный юноша с безупречными манерами, который вызывал уважение и симпатию. Но эта мгновенная, почти бесовская вспышка абсолютной агрессии сокрушила привычный образ в дребезги. Перемена была слишком разительной, слишком дикой. Маргарита видела на своем веку немало людей: жёстких начальников, самодуров, тиранов, не терпящих чужого мнения и готовых стереть в порошок любого, кто посягнет на их картину мира. Но здесь вырвалось наружу нечто иное. Из-под глянцевой маски аристократа проглянуло настоящее чудовище — хладнокровное и не знающее жалости.

Инстинкт самосохранения вопил на пределе. Вмешиваться — смерть. Любая попытка подать голос, любое неловкое движение сейчас сработают как детонатор. Маргарита Николаевна со всей жуткой отчетливостью осознала: она балансирует на самом краю пропасти. Ещё один миг, один неверный вдох — и вся эта сжигающая спесь, этот давящий гнет обрушатся уже на её голову. И она окажется на коленях рядом с этими рабочими.

— Вон отсюда, — обронил Тимур, будто отдавал приказ убрать сор. — Увижу снова — прикажу казнить и скормлю свиньям. Убирайтесь.

Рабочие, не помня себя, подхватили сумки и буквально побежали по коридору прочь, спотыкаясь и толкая друг друга.

Секунда. Две.

Тимур громко втянул в себя воздух. Он резко обмяк, превращаясь в бесформенную кучу под пледом, голова бессильно упала набок, а пальцы мелко задрожали, нащупывая кислородную маску. Юноша зашелся в глубоком, изнуряющем кашле, из его глаз брызнули слезы.

Когда приступ утих, он опустил маску и посмотрел на сиделку снизу вверх. Взгляд снова был чистым, испуганным, мягким. На губах играла виноватая улыбка.

— Простите меня, Маргарита Николаевна… — тихо, едва слышно пробормотал он, утирая пот со лба. — Нервы совсем ни к чёрту после этого нападения. Нам… нам стоит продолжить прогулку, верно?

Ночь превратила усадьбу в монолитный склеп. В южном крыле полностью смолкли строители, и тишина, воцарившаяся в спальне Тимура, казалась практически осязаемой. Маргарита Николаевна устроилась в кресле у самой двери. В комнате горел лишь напольный торшер с тканевым абажуром, отбрасывавший на лепной потолок длинные, ломаные тени. За огромными окнами завывал ветер, швыряя в стёкла пригоршни дождя.

Княжич спал беспокойно. Его худое тело под шёлковым одеялом периодически вздрагивало.

Около двух часов ночи тишину разорвал звук.

Это был короткий, металлический скрежет. Маргарита Николаевна вскинула голову, прислушиваясь. Звук шёл со стороны двери, ведущей в коридор. Старый замок тихо щёлкнул. Затем ещё раз. Язычок механизма медленно, рывками уходил внутрь паза и возвращался обратно, словно кто-то невидимый осторожно нажимал на ручку с той стороны.

Сиделка поднялась с кресла. Поясницу потянула привычная тупая боль. Она сделала шаг к двери, но в этот момент лампа торшера мигнула. Нить накаливания внутри стеклянной колбы вспыхнула неестественным, ядовито-белым светом, затрещала и лопнула. Комнату мгновенно затопила чернильная темнота, разбавляемая лишь бледными сполохами далёких молний за окном.

Маргарита замерла. В ушах возникло давящее, распирающее чувство, какое бывает при стремительном спуске в скоростном лифте. Сердце заколотилось в горле. Каждый вдох давался с трудом, лёгкие словно налились свинцом.

Очередная вспышка молнии на секунду разрезала мрак, и Маргарита Николаевна инстинктивно перевела взгляд на кровать княжича.

Тимур метался по подушке. На его лбу блестел крупный пот. Но внимание сиделки приковало не это.

На тумбочке, в сером полумраке, происходило нечто противоестественное. Вода поднималась из стакана.

Маргарита попятилась, спиной упёршись в холодное дерево двери. Волосы на затылке зашевелились. Она перевела взгляд на массивный декоративный аквариум, встроенный в противоположную стену. Вода в нём бурлила, хотя компрессор был отключен. Крупные, тяжёлые капли одна за другой отрывались от поверхности и лениво устремлялись к потолку, разбиваясь о лепнину без единого звука.

Напольная ваза в углу спальни поднялась над паркетом на метр. Пространство вокруг кровати Юсупова гудело — низко, едва различимо, на пределе человеческого слуха, словно где-то глубоко под половицами работал мощный, неисправный трансформатор.

Гудение под половицами нарастало, вибрируя в зубах и костях, пока в ушах Маргариты Николаевны не зашумела кровь. Кожа на лице сиделки онемела от резкого перепада давления. Пересиливая липкую тяжесть, сковавшую ноги, она сделала судорожный шаг назад, к спасительной ручке двери, но ладонь соскользнула с полированного дерева.

В этот момент Тимур на кровати глухо, надрывно застонал и резко дернулся, будто от удара тока.

В ту же секунду гудение оборвалось. Навалившаяся на комнату вязкая плотность исчезла так внезапно, что Маргарита Николаевна качнулась вперед, хватая ртом воздух.

Левитирующая вода, мокрым шлепком обрушилась обратно, залив тумбочку и ковер. Напольная ваза в углу со стуком грохнулась на место, едва не расколовшись о паркет. Вода в аквариуме успокоилась, лениво покачивая испуганных рыбок.

В комнате снова стало тихо. Слышался лишь монотонный, свистящий шелест кислородного баллона и прерывистые хрипы спящего юноши.

Маргариту Николаевну трясло. Она стояла в кромешной тьме, прижав ладони к груди, и чувствовала, как под пальцами бешено, на грани аритмии, колотится сердце. Дыхание было частым, поверхностным. По лбу катился холодный, липкий пот. Опыт работы приучил её к самым разным вещам — она видела последствия тяжёлых ранений, видела смерть. Но там все поддавалось логике. Здесь же, в комнате, физика мира будто на несколько секунд просто перестала существовать.

Она судорожно залезла в карман халата, выудила оттуда блистер с сильным успокоительным и, прямо в темноте разжевала горькую таблетку. Язык мгновенно онемел, но этот привычный медицинский вкус помог ей зацепиться за остатки рациональности.

«Это лихорадка, — упрямо, до боли в висках заставляла себя думать Маргарита, глядя на темный силуэт кровати. — У дворян бывает спонтанный выплеск дара во время бреда. У него просто сильный потенциал. Такое случается.»

Она так и не решилась подойти к постели. Напротив, в этот момент находиться в одной комнате с тяжело дышащим, непредсказуемым существом стало физически невыносимо. Маргарита Николаевна осторожно, боясь издать малейший звук, нащупала ладонью дверную ручку, мягко повернула её и выскользнула в холодный, тёмный коридор.

Она почти бежала. Звук её поспешных шагов разносился по пустому южному крылу. Перепуганная женщина добралась до цокольного этажа, где располагались небольшие, аскетичные комнаты для дежурного персонала, заперлась изнутри на все замки и рухнула на узкую кушетку, прямо в халате и обуви.