Скарлетт не заметила моего презрения.

— Пожалуйста, устраивайтесь, — сказала она, указывая на бугристый диван. — Вы, наверное, умираете с голоду. Хотите мак-н-чиз?

Я моргнул.

— Мак? Кто такой Мак?

Она расхохоталась, и её смех прозвучал словно солнечный свет, прорвавшийся сквозь тучи.

— Это не «кто», а «что». Макароны с сыром. Паста.

— А. Паста. — Я кивнул. Теперь я понял — более-менее.

Она достала накрытую миску из белого ящика для хранения продуктов — возможно, ледника — и сняла с неё тонкую плёнку. Затем открыла небольшой чёрно-серебристый шкафчик и нажала кнопку.

Как только машина засветилась и загудела, я вздрогнул.

Скарлетт обернулась, явно забавляясь.

— Расслабьтесь. Это всего лишь микроволновка. Я вчера приготовила макароны с сыром, — усмехнулась она. — Обещаю, они вас не убьют.

Я скованно кивнул, пытаясь скрыть растерянность. Микроволновка. Ещё одно странное слово этой непостижимой эпохи.

Раздался звонкий сигнал, и она достала миску, над которой теперь поднимался пар, положила туда металлическую вилку, а затем оторвала лист от висевшего рулона тонкой бумаги.

— Вот, держите, — бодро сказала она, протягивая мне миску. — И салфетка. Простите, ничего более изысканного у меня нет.

Я уставился на макароны, плавающие в ярко-оранжевой жиже. На вид это напоминало расплавленный воск или отходы какого-то алхимического опыта. И всё же я взял вилку, осторожно потыкал ею в эту массу и, закусив губу, попробовал.

Вкус был… химическим. Неестественно бархатистым. Густым, приторным и пугающе однородным. Тело инстинктивно воспротивилось. Меня передёрнуло, я отодвинул миску и вытер рот.

— Простите, — хрипло произнёс я. — У меня пропал аппетит.

Скарлетт, похоже, не обиделась. Она села рядом со мной, подогнув под себя одну ногу.

— Неудивительно. Совсем недавно вам было очень больно. Сейчас лучше?

Я повернулся к ней и внимательно посмотрел.

Она была миниатюрной, но в её спокойствии ощущалась сила. Тёплые карие глаза напоминали мне речные берега в сумерках — ясные, спокойные, искренние. В них не было ни капли лукавства. Волнистые каштановые волосы струились по спине, ловя свет при каждом движении. От неё пахло мёдом, лимоном и чем-то едва уловимо цветочным, словно лепестками, растёртыми о нагретый солнцем камень. В волосах чувствовался и запах морской соли, притаившийся там словно воспоминание о волнах. Что-то дикое. Неукрощённое.

Её голос был мягким, но не слабым — в каждом слове звучала тихая убеждённость. А когда она улыбалась, в этой улыбке не было ни желания очаровать, ни попытки соблазнить. Она успокаивала, дарила ощущение опоры. Смягчала суровость комнаты, и стены уже не казались клеткой.

Затем под моим пристальным взглядом она покраснела и опустила глаза на колени, её уверенность скрылась за румянцем на щеках.

Я нарушил молчание.

— Ты слышала о женщине по имени Алина?

Она резко вскинула голову, словно её ударило молнией.

— Алина?

— Да, да. Алина Точино. Она учится в колледже МакМонт.

Скарлетт моргнула и нахмурилась.

— В колледже МакМонт много людей, Бальта… сэр⁠—

Моя рука метнулась вперёд прежде, чем я успел осознать, что делаю, и словно тиски сжала её плечо.

— Не называй меня «сэр»!

У неё перехватило дыхание.

— Хорошо! Ладно — Бальтазар! Вас зовут Бальтазар! — выдохнула она, пытаясь отстраниться от моей хватки. — Она… ваша дочь?

— Что? Нет! — Я вскочил на ноги, ярость бурлила прямо под кожей.

Но стоило мне посмотреть на неё сверху вниз — маленькую, дрожащую, всё ещё пытающуюся понять, почему мужчина, которого она впустила в свой дом, вдруг превратился в чудовище, — как я замер.

Она не проявляла ко мне ничего, кроме доброты.

А я едва не раздавил её за это.

Я отвернулся, делая долгие, неровные вдохи. Сжимал кулаки до тех пор, пока ярость не покинула тело, оставив после себя лишь стыд.

— Прошу прощения, — наконец произнёс я, вновь повернувшись к ней. — Мой гнев… порой берёт надо мной верх. День выдался весьма тяжёлым. — Я заставил себя улыбнуться. — Мы с Алиной старые друзья. Потеряли друг друга из виду, и мне необходимо с ней поговорить. Это… важно.

Скарлетт внимательно посмотрела на меня, а затем, словно кто-то щёлкнул выключателем, её лицо снова просияло.

— Всё нормально. Я знаю, каково это — перенервничать и слететь с катушек.

Слететь с катушек?

Прежде чем я успел спросить, она вскочила на ноги и схватила сумку.

— А вы сидите здесь, — сказала она, преувеличенно погрозив мне пальцем, и её голос звучал слишком уж весело для человека, с которым только что так грубо обошлись. — У меня занятия. И не вздумайте тут двинуть кони.

Двинуть кони?

Я уставился на закрывшуюся дверь, совершенно сбитый с толку. Что это вообще за язык? Что это за эпоха?

Но прежде чем я успел задуматься об этом, боль словно клинок пронзила грудь. Я рухнул на пол, судорожно вцепившись в себя побелевшими пальцами, пока мучения вновь разрывали меня изнутри. Холодный пол обжигал кожу, но я почти этого не замечал. Я чувствовал лишь надвигающуюся тьму — она подбиралась к краям моего зрения словно прилив, который я был не в силах остановить.

Я свернулся на боку и метался по полу, пока за окном с рёвом проносились эти металлические чудовища — машины, как их здесь называли. Мир 1990 года был безумием. Но хуже всего — он отнимал у меня всё. Мою силу. Мою цель. Мою месть.

Что это за проклятие, которое не позволяло мне добраться до Алины? Завладеть клинками? Найти Фрейю?

Всё ещё дрожа, я заставил себя подняться и, пошатываясь, побрёл по квартире словно раненый зверь. Кожу покалывало от холодного пота, когда я приблизился к окну.

И там был он.

Тот самый мужчина, тот же призрак с бездушными серыми глазами, который уже смотрел на меня прежде, снова наблюдал за мной — спокойно, но угрожающе, и сама его фигура таила в себе опасность словно ловушка, готовая вот-вот захлопнуться.

Отчаяние обрушилось на меня словно удар молота.

Мужчина склонил голову набок, неодобрительно покачал ею и растворился в воздухе.

— Нет! — взревел я.

Я врезал кулаком в стену, раскрошив штукатурку и сломав костяшки пальцев. Стена осыпалась от удара. Я опустился на пол, поникнув плечами, и позволил тишине поглотить меня.

Мне нужен был план — хоть что-нибудь, что позволит снова обрести контроль. Я не мог продолжать в таком состоянии — измученный и беспомощный.

Когда дверь наконец снова со скрипом открылась, я только-только сумел перетащить себя на бугристый диван.

Скарлетт вошла, прихрамывая. Её пошатывало, правый глаз заплыл и почернел, одна сторона лица распухла. Из свежего пореза на лбу стекала кровь, при каждом движении она морщилась от боли. Она попыталась улыбнуться, но её глаза — те самые спокойные, тёплые карие глаза — были широко распахнуты от боли и страха.

Во мне вспыхнула ярость.

— Кто это с тобой сделал? — потребовал я.

Скарлетт замешкалась. Она опустила глаза, плечи ссутулились, словно ей хотелось исчезнуть, спрятаться внутри самой себя. Молчание затянулось — тяжёлое, хрупкое.

— Всё нормально, — прошептала она. — Мой бывший… он разозлился. Решил, что я встречаюсь с кем-то другим. Я в порядке.

Она не была в порядке. Глаз почти полностью заплыл. Из пореза на виске всё ещё сочилась кровь. Во мне вспыхнула ярость — холодная и расчётливая. Но прежде чем я успел ответить, в дверь яростно заколотили.

— Скарлетт! Открывай! — донёсся снаружи пьяный голос. — Я знаю, что он там!

Скарлетт повернулась ко мне, побледнев.

— Спрячьтесь, — сказала она дрожащим голосом.

Я не двинулся с места. Я не был каким-то жалким слабаком, который прячется по углам. Я был тьмой. Я был яростью. И собирался это доказать.

Я поднялся с дивана и с оглушительным грохотом распахнул дверь.

На пороге стоял здоровенный ублюдок, от которого разило выпивкой и яростью. Его взгляд остановился на мне, и лицо исказилось от злобы.