Когда он двинулся ко мне, удушающий ужас окутал меня словно саван. Я дышал часто и неглубоко, каждый вдох грохотал в ушах словно военные барабаны. Я хотел бежать, но не мог. Нечто невидимое приковало меня к месту, удерживая в плену.

Это был не просто страх — это была сила. Древняя. Неоспоримая.

Я закрыл глаза, сдаваясь охватившему меня бессилию.

Когда я осмелился открыть их, он всё ещё смотрел на меня. Уголок его рта приподнялся в усмешке — мрачно-забавляющейся, омерзительно довольной. Затем, не произнеся ни слова, он развернулся и зашагал прочь с видом самодовольного превосходства, оставив после себя густой шлейф ужаса и презрения.

Боль не прекращалась.

Я согнулся пополам, схватившись за живот, а мучительная боль извивалась внутри словно огненная змея.

— С вами всё в порядке? — воскликнула молодая женщина, бросившись ко мне. — Вызвать скорую? Вы можете дышать? Вы подавились?

Я с гортанным рычанием отшвырнул её руку.

— Уйди с дороги! Мне не нужна твоя помощь!

Но она даже не вздрогнула.

Она твёрдо стояла на месте, в глазах пылала решимость.

— Вы меня не тронете.

Во мне вскипела ярость, и прежде чем я успел себя остановить, я позволил ей увидеть, кем являлся на самом деле. Позволил маске соскользнуть — обнажил зверя под человеческой кожей, монстра, сотканного из теней и мести.

Кровь отхлынула от её лица. Она отступила на шаг, дрожа всем телом.

— Я… я не желаю вам зла, сэр, — прошептала она.

— Не называй меня «сэр»! — взревел я.

Она бросила взгляд на парк через дорогу.

— Давайте я помогу вам дойти до той скамейки, — тихо произнесла она, указывая рукой. — Вам явно очень больно.

Её доброта ошеломила меня. Почему она всё ещё пыталась помочь, увидев моё истинное обличье?

Но боль была слишком сильной. Тело сотрясалось с каждым судорожным вдохом. Сейчас было не до гордости.

Я схватил её протянутую руку и позволил ей помочь мне перейти улицу. Под ногами прохладой ощущалась трава, края мира расплывались перед глазами, когда я рухнул на старую, потрёпанную скамью.

— Воды, — прохрипел я. — Мне нужна вода.

Она полезла в большую громоздкую сумку, висевшую у неё на боку, и достала кричаще-розовую с фиолетовым ёмкость, украшенную причудливыми узорами, с торчащей сверху узкой полой трубочкой.

— Вот, — сказала она, протягивая её мне.

Я инстинктивно отшатнулся.

— Что… это?

Она рассмеялась легко и беззаботно.

— Это бутылка для воды, глупенький. В ней вода.

Я нерешительно взял её и повертел в руках. Ничего подобного мне прежде держать не доводилось. Такая лёгкая. Такая податливая. В ней не было ни холодной тяжести железа, ни знакомой шероховатости глины, ни гладкости отполированного рога. На ощупь она казалась чужеродной — скользкой и почти… хрупкой. И всё же она не трескалась и не ломалась. Она была прочной каким-то совершенно непонятным мне образом.

Боль притупилась, когда любопытство взяло верх. Я осторожно сжал ёмкость и удивлённо замер, почувствовав, как она поддалась под пальцами.

Девушка постучала пальцем по узкой трубочке.

— Такое чувство, будто вы никогда раньше не видели бутылку для воды. Как такое вообще возможно?

Я не ответил. Лишь поворачивал бутылку из стороны в сторону, слушая, как внутри тихо плещется жидкость, словно спокойный прилив.

— Нужно пить через трубочку. Вот так. — Она забрала бутылку, обхватила трубочку губами и сделала глоток. Затем с лёгкой улыбкой протянула её обратно.

Я повторил за ней. В рот хлынула прохладная безвкусная вода.

Но она была совсем не похожа на родниковую. В ней не было ни насыщенной чистоты талой ледниковой воды, ни минерального привкуса воды из глубокого колодца. Это… это было нечто иное. Пустое. Обеззараженное. Безжизненное. Словно сама ёмкость лишила воду всякого характера. Она утолила жажду, но не принесла никакого удовольствия.

Я вернул бутылку, покачав головой.

Она нахмурилась.

— Вам не понравилось?

— Не в моём вкусе, — пробормотал я.

Боль снова нахлынула с прежней силой, теперь уже ничто не отвлекало меня от мучений. Я хотел исчезнуть — испариться — сделать что угодно, лишь бы выбраться из этого места, из этого времени.

В памяти вспыхнул образ того незнакомца рядом с Алиной, вновь разжигая мою ярость. Кто он такой? Почему не позволил мне приблизиться к ней? В нём было что-то неестественное, словно он принадлежал этой странной эпохе так, как я никогда не смогу.

Ярость бурлила в крови, переплетаясь со страхом и растерянностью. Я терял контроль.

— Сэр? — раздался тихий голос.

Я резко вернулся к реальности. Девушка всё ещё была рядом, с тревогой глядя на меня.

— Сэр, вам нужна помощь? Что вам нужно?

— Меня зовут не «сэр»! — взревел я, и крик вырвался из самого горла. — Я Бальтазар!

Она даже не вздрогнула. Вместо этого улыбнулась — улыбнулась, чтоб её.

— Какое могущественное имя, — весело произнесла она. — А я Скарлетт.

Спокойствие в её голосе на мгновение лишило меня дара речи. Мне хотелось осыпать её оскорблениями, растоптать эту невозмутимую доброту, но я не мог. Меня слишком ошеломляло её спокойствие, а боль поглощала все силы.

Затем она склонила голову набок.

— Вам есть где остановиться?

Я рухнул, колени с глухим стуком ударились о траву. Лёгкие отказывались наполняться воздухом.

— Я найду, где остановиться, — выдохнул я. — Просто… мне нужна минута.

Скарлетт опустилась рядом со мной на колени. Её взгляд смягчился, но выражение лица оставалось непроницаемым — в нём поровну смешались жалость и решимость.

— Вам необязательно справляться с этим в одиночку, — сказала она. — Позвольте мне помочь. Пойдёмте ко мне. Там вы сможете отдохнуть.

Я замешкался, во мне вспыхнула гордость.

Но боли было плевать на гордость.

— Ладно, — прошептал я, чувствуя, как стыд обжигает горло. — Веди.

Она кивнула и помогла мне подняться. Я пытался взять себя в руки, пока она вела меня по запутанному лабиринту городских улиц — настолько неестественных, настолько искусственных. Следом за ней я поднялся по узкой лестнице из крошащегося бетона, и каждый шаг отдавался в костях словно отсчёт времени до чего-то, чего я пока не понимал.

Её квартира находилась на четвёртом этаже обветшалого дома в районе, насквозь пропитанном отчаянием. Снаружи здание выглядело как очередной разлагающийся пережиток этой эпохи — серые стены, треснувшие окна, исписанный граффити кирпич, словно кто-то покрыл его проклятиями. Но внутри…

Внутри всё оказалось гораздо хуже.

Отдельный мир — и до жалости убогий.

Стены носили на себе следы многолетнего запустения, краска отслаивалась бледными ломкими пластами. Полы были истёрты, исцарапаны и покрыты пятнами. Занавески висели словно призраки самих себя — выцветшие, рваные, сдавшиеся под натиском времени.

— Давайте я вам всё покажу, — с улыбкой сказала Скарлетт, не замечая отвращения, исказившего моё лицо. Она взяла меня за руку и повела из комнаты в комнату, не подозревая, что я едва сдерживаю желание сбежать.

Гостиная была до отказа забита книгами, одеждой и всякими безделушками, беспорядочно сваленными по углам. Мебель выглядела так, словно её собрали на поле боя — потёртая, просевшая, совершенно не сочетающаяся друг с другом. Диван, на который мне предложили сесть, ощущался подо мной словно умирающий зверь. Потёртые до нитей коврики прикрывали отдельные участки пола, будто пытались скрыть повреждения под ними.

В одном из углов притулилась крошечная кухня, её бытовые приборы гудели словно разъярённые пчёлы. Единственным предметом, выглядевшим хоть сколько-нибудь целым, была кровать, но даже она казалась измученной долгими годами использования.

Я огляделся, не веря своим глазам. Вот так теперь живут люди? По собственной воле?

Когда-то я спал в кроватях, задрапированных бархатом, пировал под хрустальными люстрами, купался в каменных ваннах, достаточно огромных, чтобы в них можно было утонуть. А теперь… это. Грязная коробка в гниющей башне.