— Джек, — произнесла я, изображая беспокойство, — ты неважно выглядишь. Что случилось?

— Я бы предпочёл об этом не говорить, — пробормотал он, уже начиная отступать.

Я потянулась к его руке. От моего прикосновения он вздрогнул.

— Скажи мне, что случилось. — Я поймала его взгляд и впервые увидела совершенно отчётливо — отчаяние. Не страх. Не безумие. Отчаяние.

Его руки задрожали, когда он вцепился в волосы. А затем, не сказав больше ни слова, он резко развернулся и стремительно зашагал через кампус. Я последовала за ним.

В конце концов он рухнул на металлическую скамейку в парке, всё его тело подёргивалось от нервного напряжения.

— Что случилось, Джек? — спросила я уже тише, и в моём голосе прозвучало нечто почти похожее на искреннее беспокойство. — Что довело тебя до такого состояния?

Он застонал и провёл обеими ладонями по лицу, словно пытался стереть саму реальность.

— Сегодня тот самый день, — прошептал он едва слышно. — Я представляю своё исследование — итог каждой капли крови и пота, каждой бессонной ночи, которые я отдал изучению путешествий во времени.

— Это же замечательно, — сказала я с яркой, заранее отрепетированной улыбкой.

— Правда? — Его лицо помрачнело. — Я надеюсь, его хорошо примут. Надеюсь, это станет началом того признания, о котором я всегда мечтал. Я хочу, чтобы меня уважали, а не считали каким-то тридцатидвухлетним неудачником, который питается лапшой быстрого приготовления и китайской едой навынос, потому что слишком одержим своей работой, чтобы приготовить себе нормальный ужин.

Я молчала, позволяя ему беспрепятственно накручивать себя дальше.

— Я годами представлял заголовки со своим именем: «Джек Джеймс предложил блестящую новую концепцию путешествий во времени». — Он провёл рукой перед лицом, словно пытался сотворить эти слова прямо из воздуха. — Но презентация должна была проходить в аудитории 15Б — маленькой, знакомой, где я репетировал уже десятки раз. А теперь она вдруг… недоступна.

Он издал звук, нечто среднее между стоном и жалобным всхлипом.

Я приподняла бровь, невольно развеселившись.

— И? В чём проблема?

Он подался вперёд на скамейке, глаза широко распахнулись от тревоги.

— Аудитория. Они перенесли мою презентацию в эту чёртову огромную аудиторию. Она слишком большая. Там слишком… сильное эхо. Я боюсь, что встану перед всеми, и у меня в голове станет пусто — совершенно пусто. Мои мысли, исследования, всё, ради чего я работал, просто поглотит это огромное пустое пространство, словно всё провалится в чёрную дыру.

Я уставилась на него, с трудом подавляя желание закатить глаза. Этот мужчина, чьи знания были нужны мне больше всего на свете, пришёл в ужас из-за смены аудитории. Жалкое зрелище. Ещё немного — и его окончательно разнесёт на части. Но мне всё равно приходилось изображать доброжелательность.

Я заговорила самым мягким голосом, на какой только была способна, и коснулась его плеча.

— Уверена, защита твоей диссертации пройдёт успешно.

Он моргнул и повернул ко мне голову, словно впервые меня увидел.

— Ты просто так говоришь. Не стоило мне вообще ничего тебе рассказывать.

И затем, как и следовало ожидать, он поднялся и исчез по дорожке, словно его здесь никогда и не было.

Я отправилась на вводную лекцию по антропологии, но мысли всё ещё крутились вокруг Джека Джеймса. Когда занятие подошло к концу, профессор Джонс вышел вперёд и повысил голос.

— Все сюда! Небольшое объявление, — с театральным размахом произнёс профессор Джонс. — Сегодня в 16:30 в большой аудитории корпуса Джейкобсон аспирант Джек Джеймс будет представлять свою диссертацию о путешествиях во времени.

Он сделал паузу, уголки его губ дрогнули от едва сдерживаемой усмешки, а затем добавил.

— Загляните, если хотите хорошенько посмеяться. Занятие окончено.

Это был мой шанс понаблюдать за реакцией остальных и узнать, что на самом деле думают о Джеке Джеймсе, помимо шёпота за спиной и жалости.

— Этот Джек Джеймс, — презрительно фыркнул Рик Маршалл в коридоре достаточно громко, чтобы вокруг раздались смешки. — Ну и неудачник.

Моник, его вечно прилипшая к нему подружка, театрально закатила глаза.

— Можешь поверить, что он всерьёз считает свои теории настоящей наукой? Может, даже забавно будет посмотреть, как он опозорится. — Она обвила рукой руку Рика и потянула его к выходу.

Я последовала за ними на некотором расстоянии, проскальзывая сквозь поток людей, пока впереди не показался корпус Джейкобсон.

Внутри я нашла место в самом дальнем углу аудитории. Джек уже был на сцене и расхаживал по ней как человек, находящийся на грани срыва. Шагал он неровно и через каждые несколько шагов останавливался, всматриваясь в полутёмный зал так, словно перед ним разверзлась чёрная дыра — и, возможно, надеясь, что она откроется и поглотит его целиком.

Несколько студентов вошли в зал и, тихо посмеиваясь, расселись на задних рядах. Я молчала и наблюдала.

Передние ряды занимали профессора, учёные и несколько хорошо одетых официальных лиц — и никто из них не выглядел особенно счастливым оттого, что оказался здесь. Их лица были каменными и непроницаемыми.

Доктор Тим Вонг, заведующий кафедрой, сидел во втором ряду. Кислое выражение лица и острая эспаньолка придавали ему сходство с недовольным козлом. Он посмотрел на часы, вздохнул, а затем покосился в сторону выхода — и обнаружил, что я смотрю прямо на него.

Я не моргнула. Не улыбнулась. Просто продолжала смотреть ему в глаза, словно бросая вызов: пусть только попробует высмеять Джека и сделать всё ещё тяжелее, чем уже было.

Затем я перевела внимание на Джека. Он что-то шептал себе под нос — возможно, повторял заученные фразы или цеплялся за обрывки речи, которую тысячу раз репетировал в безопасности собственной комнаты.

Наконец он подошёл к кафедре, положил ладони по обе стороны от неё и начал.

— В 1905 году, — произнёс он тихим, но ровным голосом, — Альберт Эйнштейн предложил специальную теорию относительности. Согласно этой теории, фотоны могут перемещаться в пространстве с постоянной скоростью триста тысяч километров в секунду. Такой скорости не просто чрезвычайно трудно достичь — согласно современным представлениям, превысить её невозможно.

Он замолчал.

— И всё же, — продолжил Джек, и в его глазах вспыхнул огонёк непокорности, — по всему космосу… частицы ускоряются.

— Мы все знакомы со специальной теорией относительности, мистер Джеймс, — сухо произнесла профессор Рубенфилд, и её низкий голос прогремел по аудитории. Широкие плечи и сурово нахмуренное лицо делали её больше похожей на игрока в американский футбол, чем на преподавателя.

— Да, да, — запинаясь, ответил Джек и вытер лоб, по которому непрерывными струйками стекал пот. — Понимаю. Я просто… подвожу к основной мысли.

— Тогда переходите уже к делу, — сказала она, отмахнувшись от него словно от назойливой мошки.

В первом ряду доктор Вонг снова посмотрел на часы и вздохнул так громко, что его было слышно за несколько рядов.

Джек прочистил горло, и его голос слегка дрогнул.

— В 1915 году Эйнштейн предложил общую теорию относительности — идею о том, что гравитация искривляет ткань пространства и времени, а время течёт медленнее или быстрее в зависимости от скорости и массы. Этот процесс известен как релятивистское замедление времени.

Он выпалил эту фразу так быстро, словно она обжигала ему язык, а затем выдавил натянутую улыбку в сторону Рубенфилд.

— Я знаю, профессор, вы всё это уже знаете. Просто потерпите немного.

Её губы сжались в тонкую линию.

Доктор Вонг презрительно фыркнул.

С задних рядов послышались смешки студентов.

Даже я, сидевшая в тени, испытала такой сильный приступ стыда за него, что по коже поползли мурашки. Мне почти стало его жаль. Почти.

— Итак, опираясь на эти две теории, — продолжил Джек, и его голос стал ещё слабее, — я начал изучать солнечные затмения…