— Что тебе от меня нужно? — всхлипнула я, когда очередная схватка разорвала меня болью.

— Я здесь ради ребёнка, — ответила она пугающе спокойным тоном. — Чтобы убедиться, что с ней ничего не случится… особенно по твоей вине.

Я стиснула зубы, сдерживая крик. Тело дрожало и блестело от пота, каждое нервное окончание горело огнём. Пальцы сжались в кулаки, пока я заставляла себя делать один вдох за другим обжигающими лёгкими.

Я тужилась — крича в тишину — снова и снова, пока не начало казаться, что меня разрывает надвое. Весь мир сузился до одной лишь боли. Темнота подбиралась к краям моего зрения.

И наконец пронзительный крик разорвал воздух.

Зара стояла надо мной, окружённая тенями, и на её лице застыло выражение, пугающе похожее на благоговение. По рукам стекала кровь, пока она держала извивающегося младенца над собой словно тёмная жрица, преподносящая дар какому-то невидимому богу.

— Ты прекрасна, — прошептала она новорождённой, голос дрожал от слёз. — Девочки Бальтазара всегда прекрасны. — Она посмотрела на меня сверху вниз, губы изогнулись в усмешке. — Не переживай, я защищу тебя от твоей матери-чудовища.

Я судорожно вдохнула, совершенно обессиленная после родов. Мои слёзы были не от радости — от ярости, от поражения.

Зара словно какой-то древний хищник перегрызла зубами пуповину и надавила мне на живот, помогая выйти плаценте. Её движения были безучастными. Чёткими. Нечеловеческими.

А затем с пугающей нежностью она положила ребёнка мне на руки.

Вес малышки — такой крошечной, такой тёплой — казался тяжелее любого бремени, которое мне когда-либо приходилось нести.

— Заботься о ней, — произнесла Зара голосом, пропитанным ядом. В её глазах сверкнул злобный огонёк, словно змея блеснула чешуёй на свету. — Не делай глупостей — даже не думай причинить ей вред.

Она наклонилась и голой, скользкой от крови рукой подняла плаценту, держа её словно отвратительный трофей.

— А теперь, — промурлыкала она, разворачиваясь, — мне пора.

На пороге она остановилась и впилась взглядом в мои глаза. Я почувствовала, как тяжесть этого взгляда проникает в грудь и обвивается вокруг рёбер.

— Я буду за тобой наблюдать.

А затем она исчезла, оставив после себя густую, удушающую тишину, заполнившую комнату. Я всё ещё чувствовала её запах — металлический привкус крови, аромат древней ненависти, призрачный след силы.

Я посмотрела на младенца в своих руках.

Я не чувствовала… ничего.

Она была прекрасна, да. Крошечная, мягкая и невероятно хрупкая, влажные светлые кудряшки прилипли к голове, а широко распахнутые голубые глаза смотрели на меня — не с любовью, а с каким-то древним знанием. В её взгляде было слишком много осознанности, и это тревожило.

Она была дочерью Бальтазара.

А я отказала ему в том, чего он желал больше всего.

Я должна была её ненавидеть.

Но когда в памяти зазвучал голос Бальтазара: «Давай заведём ребёнка… создадим семью…» — в груди поднялось какое-то незнакомое чувство. Не любовь. Не вина. Что-то глубже. Нежность, смешанная с сожалением.

И всё же… я по-прежнему оставалась собой.

Порочность была моей священной валютой. Я купалась в ней. Жаждала её. Каждый совершённый мною грех разливался по венам восхитительным огнём. Во тьме я расцветала.

Филип вошёл в комнату с широко распахнутыми от изумления глазами. Увидев ребёнка у меня на руках, он тихо ахнул.

— Она прекрасна, — пробормотал он. — Правда… совершенна.

Он подошёл ближе и осторожно забрал её у меня. Я наблюдала, как меняется его лицо, пока он покачивал малышку на руках, нахмурив брови.

— Что это? — спросил он, протягивая руку к крошечной шее ребёнка.

На её груди висел маленький амулет — серебряная подвеска в форме кинжала, невероятно искусно выполненная для такого крошечного размера.

У меня перехватило дыхание.

Я никогда прежде её не видела.

Откуда она взялась?

О боже…

Я родила ребёнка Бальтазара.

А теперь ещё и это.

Этот амулет… был не просто украшением.

Это было послание.

Или предупреждение.

Филип повернулся ко мне, в его глазах читались растерянность и нечто похожее на страх.

— Откуда это взялось? — спросил он, приподнимая крошечную подвеску-кинжал.

— Она принадлежала моей матери, — непринуждённо солгала я, хотя так и не смогла посмотреть ему в глаза. — Я надела её малышке на шею после рождения. Моя мать была бы от неё без ума. — А затем тише добавила: — Да упокоит Господь её душу.

Филип долго смотрел на меня. Потом снова на ребёнка.

— Но раньше её там не было, — сказал он. — Когда я только что взял малышку на руки… клянусь, её там не было.

— Наверное, ты просто залюбовался её личиком. — Я заставила себя широко и ласково улыбнуться, вложив в эту улыбку всё своё актёрское мастерство. — От неё невозможно оторвать глаз.

Филип не улыбнулся в ответ. Он продолжал хмуриться, переводя взгляд с меня на ребёнка и обратно. Но больше ничего не сказал.

Внутри меня всё кричало.

Он знает.

Или, что ещё хуже, Бальтазар знает. Знает, где я. Знает, что ребёнок родился. Знает всё.

Амулет… был доказательством. Заявлением. Меткой, которой он обозначил своё право.

Мне нужно исчезнуть.

Мне нужно бежать.

До следующего полнолуния оставалось несколько недель. Слишком долго. Слишком опасно.

Я не могла ждать. Нужно было уходить сейчас. Куда-нибудь. Куда угодно.

Прежде чем он придёт.

— Как мы её назовём? — радостно спросил Филип, не подозревая, что меня охватила паника.

— Назови сам, — ответила я, едва сохраняя самообладание. Голос прозвучал ломко. Пусто.

Он опустил взгляд на младенца в своих руках и долго разглядывал её, прежде чем наконец произнёс имя.

— Эмили, — сказал он с улыбкой. — Назовём её Эмили.

Он погладил её по щеке подушечкой большого пальца, совершенно очарованный малышкой.

— Идеально, — произнесла я, и это слово обратилось пеплом на языке.

Идеально для моего проклятия.

Идеально проклято.

Имя, которое до конца жизни я буду носить словно нож под рёбрами.

Прошло несколько дней с рождения Эмили, но мне по-прежнему не удавалось её успокоить. Как бы крепко я ни прижимала её к себе, как бы тихо ни шептала и ни укачивала долгими бессонными ночами, её плач не прекращался.

И я знала почему.

Она чувствовала это — правду, которую я не осмеливалась произнести вслух.

Я не хотела её.

А теперь, когда она появилась на свет, её непрерывный плач постоянно напоминал обо всём, от чего я пыталась — и не сумела — сбежать.

Единственное, что не давало мне окончательно развалиться на части, — мысли о Джоне Джеймсе. Я должна была найти его. Прежде чем Бальтазар найдёт меня, я должна была узнать правду, прежде чем он отнимет у меня последние клочки свободы. А значит, придётся оставить Филипа и оставить Эмили.

Ещё несколько дней назад я приготовила в амбаре всё необходимое — сумку с одеждой, пояс, клинок и немного еды: вяленое мясо и пеммикан. План был готов. Не хватало лишь смелости довести его до конца.

Каждый раз, когда я пыталась уйти, что-то невидимое удерживало меня. Плач. Взгляд. Тихий вздох спящего ребёнка.

Но сегодня всё было иначе.

Сегодня я знала, что однажды она возненавидит меня.

Если Эмили когда-нибудь узнает, кто я на самом деле, — что я натворила, — отвращение отравит её сердце. Она будет меня презирать.

Поэтому я решила, что она никогда меня не узнает — не узнает по-настоящему. Так будет лучше.

Когда я пошла в спальню одеваться, эта мысль окутала меня словно саван. А потом из кухни раздался голос Филипа — весёлый и полный надежды.

— Приготовить Эмили завтрак?

Он хотел, чтобы она улыбнулась — хотя бы раз — до конца этого дня. Каждый день он пробовал что-нибудь новое.