Но это имя преследовало меня словно призрак. «Джон Джеймс» превратился скорее в миф, чем в человека, — фантома, скрывавшегося в тенях за каждой ниточкой, по которой я пыталась идти. Я нашла многих, кто носил это имя: мясника с окровавленными руками, обаятельного негодяя, осмелившегося флиртовать со мной, несмотря на мой раздувшийся живот, уставшего фермера, скупого банкира. Но ни один из них не был тем самым Джоном Джеймсом. Тем, о котором говорил Малик.

Сомнения начали разрастаться, проникая в трещины моей решимости. Что, если Малик отправил меня на поиски того, чего не существует? Что, если это была его месть — заставить меня бесконечно ходить по кругу, опьянённую отчаянием и задыхающуюся от надежды? В конце концов, я его пытала. Возможно, это и был его тихий, последний удар.

И, возможно… я его заслужила.

Но самым тяжёлым в этом путешествии были не поиски Джона Джеймса. А растущее раздражение, которое я испытывала к Филипу.

Теперь меня бесило в нём абсолютно всё — то, как громко он дышал, как неуклюже прикасался ко мне, даже то, как улыбался, когда ему казалось, что мне нужно утешение. Я устала изображать семейную жизнь и притворяться, будто мы любим друг друга. Этот спектакль стал невыносимым, и, что ещё хуже, у меня начало появляться ощущение, будто разыгрывают уже меня.

Что-то было не так. Совсем не так.

Когда я попросила его помочь найти Джона Джеймса, он не стал задавать вопросов, но его молчание сказало куда больше любых слов. Он нахмурился, и по его непроницаемому лицу невозможно было понять, о чём он думает, обдумывая мою просьбу.

— Мы его найдём, не переживай, — сказал он тогда с ободряющей улыбкой.

Но я ему не поверила.

За его молчанием что-то скрывалось, какой-то безмолвный расчёт, который я уже не могла не замечать. Я рассказала ему лишь то, что было необходимо, — ни слова о полной правде, о кинжалах или о том, что они значили. Но всё же я задавалась вопросом… Знал ли он больше, чем показывал?

Семь месяцев. Семь месяцев я притворялась, будто растущий внутри меня ребёнок принадлежит ему. Лгала каждый день, прекрасно зная, что в тот самый миг, когда он был зачат, я почувствовала, как тьма Бальтазара поселилась глубоко в моей утробе. Это был его ребёнок.

И всё же я осталась.

Не из-за любви. Даже не ради безопасности. А потому что одиночество — такое, которое обнажает душу до самых костей, — уничтожило бы меня.

И всё же меня что-то тревожило — нечто хуже лжи, секретов и страха. Мрачное подозрение, что все вокруг меня используют. Что я не просто беглянка или искательница — я пешка в игре куда более извращённой, чем могла себе представить. Каждый мой осторожный шаг, каждое тщательно подобранное слово… словно были заранее отрепетированы, словно именно этого от меня и ждали.

Будто я следовала сценарию, написанному кем-то другим.

Вокруг меня разворачивался чей-то замысел — я чувствовала это в самом воздухе, в дрожи судьбы. И какая бы сила ни дёргала за ниточки… я больше не собиралась быть её марионеткой.

Всё это было похоже на карму. Ту самую жестокую карму, которая отняла у меня семью, навсегда заклеймив утратой. Ту же мстительную силу, что сделала меня мишенью для жестокости, предательства, извращённой любви, прятавшей клинки под поцелуями. Ту же карму, что заманила Зару на мой путь и смеялась, пока та разрывала меня на части.

Мои мысли снова и снова возвращались к Малику. Ублюдок. Неужели он намеренно отправил меня в эту бессмысленную погоню, зная, что она никуда не приведёт? Зная, что я сломаюсь, гоняясь за тенями?

Но сомнения не могли перевесить решимость. Моя решимость превратилась в отточенное оружие. Я найду человека, у которого был ключ. Я отыщу кинжалы Солнца и Луны. Я накрою этот мир такой глубокой тенью, что даже звёзды будут дрожать от страха.

И я сделаю это одна.

Эта мысль заставила меня двигаться вперёд. Я выберусь из этого кошмара — через кровь, пламя и предательство, — если в конце смогу восстать вновь, обретя власть, которой меня лишали всю жизнь.

Золотистый солнечный свет лился сквозь окно, играя в пылинках, танцевавших словно призраки. Я пролежала здесь несколько часов, запертая в бесконечном эхе собственных сожалений. Тепло на коже успокаивало… но одновременно насмехалось надо мной. Время утекало, а я всё ещё была здесь.

Меня захлестнули эмоции, и я прошептала в тишину:

— Бальтазар… Я люблю тебя. Может быть… может быть, уйти от тебя было ошибкой.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить, — искренние, настоящие. Не заклинание. Не спектакль. Просто горькая правда, кровоточащая из моей разбитой души.

Горячие солёные слёзы покатились по щекам словно расплавленная лава, прожигая на коже дорожки боли. Одержимость властью загнала меня в бездну. И теперь я уже не знала, существует ли путь назад.

И тут меня скрутило.

Внезапная боль заставила согнуться пополам.

Я вскрикнула, схватившись за живот, когда его словно стиснуло тисками. Я едва могла дышать.

Схватка прошла, но почти сразу началась следующая.

А потом ещё одна.

Я судорожно хватала ртом воздух. В груди вспыхнула паника. Только не сейчас. Только не здесь.

Но время пришло.

Ненавистный ребёнок рождался.

Боль захлестнула меня словно приливная волна из ножей. Мои крики едва успели стихнуть, когда Филип ворвался в комнату, бледный и потрясённый. Он бросился ко мне, подхватил на руки, и я обмякла в его объятиях, рыдая.

— Всё хорошо, — пробормотал он мне в волосы, неловко, но нежно вытирая мои слёзы. — Всё будет хорошо. Я найду повитуху. Она поможет нам пройти через это.

— Нет! — прошипела я, вцепившись в его рубашку. — Никакой повитухи.

— Но, милая, тебе больно, — сказал он, пытаясь нежно улыбнуться, отчего мне лишь захотелось плюнуть. — С коровами и овцами я ещё могу помочь, но женщина в родах… — Он нервно усмехнулся. — Это загадка, которую я не рискну разгадывать в одиночку.

От моего взгляда могло расплавиться стекло. Если бы взглядом можно было убивать, от него осталась бы лишь дымящаяся куча на полу.

Он не заметил. Или предпочёл не замечать.

Новая волна схваток прокатилась по телу, вырывая из горла крики.

— Ладно, — выдохнула я. — Приведи её.

Филип замешкался, а затем тяжело зашагал прочь, и пол заскрипел под его сапогами, словно сам дом оплакивал то, что должно было произойти. Входная дверь со стоном распахнулась.

— Здравствуй, Филип.

Этот голос — холодный, знакомый. Ужас накрыл меня словно ледяная буря.

— О-откуда вы знаете моё имя? — заикаясь, спросил он.

— Я повитуха, — раздался тихий, насмешливый ответ Зары. — Нас учат знать всё самое важное о наших роженицах. Я пришла проверить Алину. Как она?

— У неё начались роды! Прошу, входите! — Его голос дрожал, звучал выше обычного и напряжённо от страха и спешки.

Зара вплыла в комнату словно призрак, и воздух вокруг неё будто похолодел. Она скользнула по Филипу равнодушным взглядом королевы, осматривающей слугу. Не сказав ни слова, он развернулся и выбежал из комнаты, оставив меня с ней наедине.

Взгляд Зары остановился на мне и обжёг.

— Жалкое зрелище, — презрительно бросила она. — Что с тобой не так? Рождение ребёнка должно быть благословением. Я даже не дрогнула, когда рожала детей Бальтазара. А ты… — Она покачала головой, наслаждаясь моими мучениями. — Ты разваливаешься на части. Бесполезная развалина, способная лишь орать.

Она подошла ближе, и её тень протянулась через кровать, поглощая всё вокруг.

Она была воплощением силы.

А я находилась в её власти.

Ужас стиснул меня словно тисками. Сердце бешено колотилось от ненависти — к ней, к ребёнку, к извращённой судьбе, которая привела меня сюда. Я хотела, чтобы они обе были прокляты, обречены, стёрты с лица земли и брошены в самую глубокую и жестокую бездну ада.

Зара улыбнулась, обнажив зубы словно хищник.

— Что же ты теперь притихла? Страх отнял у тебя язык?