Я хотела его.

Нет, я жаждала его.

Я хотела снова почувствовать его — внутри себя, заполняющего меня, берущего меня так, как умел только Бальтазар. Словно я была единственным, что имело значение во всём мире, пока он трахал меня до потери рассудка.

Но мне следовало быть осторожной. Это была опасная игра.

И я должна была победить.

Мне нужно было довести дело до конца. Хотя бы раз получить преимущество.

Устроив меня в комнате в восточном крыле своего дома, синьор Зампа остановился на пороге, его силуэт очертил мягкий свет из коридора.

— Я соберу нескольких людей, которым доверяю, и позабочусь о телах, — мрачно произнёс он. — Не выходи из этого дома. Ни при каких обстоятельствах.

Я кивнула — кротко и послушно.

Но внутри?

Я вся пульсировала от непокорности. И желания.

Едва он закрыл дверь, я услышала отчётливый щелчок задвигаемого замка.

Я замерла.

Этот звук всколыхнул что-то глубоко внутри меня — нечто погребённое в прошлом. Тот самый холодный щелчок, который я слышала много лет назад, когда приёмный отец запирал меня в комнате, наказывая за проступки, смысла которых я никогда не понимала.

Я сжала кулаки. Стиснула челюсти. Сжала бёдра.

— Ну конечно, — прорычала я себе под нос. — Запертая дверь. Как оригинально.

Но затем я улыбнулась. Мрачно.

— Ну и ладно. Меньше чем через неделю меня здесь уже не будет.

Я подошла к окну и устремила взгляд на земли поместья. Лунный свет серебрил верхушки живых изгородей.

Пусть ищет меня, подумала я. Пусть сожжёт весь мир дотла, пытаясь меня найти.

Я представила лицо Бальтазара, когда он вернётся туда, где мы оставили после себя кровавую бойню, и обнаружит, что меня нет — я исчезла. Вне его досягаемости. Недоступная.

С моих губ сорвался смех — громкий, от души, совершенно неподобающий леди. Но я больше не была леди.

Все, кто пытался меня укротить, были мертвы.

А скоро я окажусь вне их досягаемости.

Даже Бальтазара.

Возможно.

На следующий день синьор Зампа с мрачной серьёзностью сообщил мне дурные новости.

— Жителей города уже известили, — сказал он, спокойно нарезая хлеб для нашего скромного ужина. — Убийство семьи Точино посеяло страх по всему городу. Теперь никто не знает, кому можно доверять.

Он замолчал, сжимая нож в руке, а затем вытер руки льняной салфеткой.

— Я сообщил Балье, кто в этом виноват, — добавил он. — Пусть они сами разбираются с этим зверством. Я рад, что ты пришла ко мне, леди Точино. Это трагедия… и я хочу, чтобы ты оказалась в безопасности до наступления полнолуния.

— Спасибо, синьор, — прошептала я, склонив голову, когда по щеке скользнула слеза. Я промокнула её платком — изящно, отрепетированно, убедительно.

Я ненавидела этот спектакль, но играла свою роль безупречно.

Притворное горе стало для меня второй натурой — представлением, которое я разыгрывала без единой ошибки.

Слёзы — когда нужно. Дрожь в голосе — точно в нужный момент.

Это было проще, чем иметь дело с правдой.

С тем, что я скучала по мужчине, который кровью написал историю гибели моей семьи.

Два дня спустя я закуталась в чёрный плащ и растворилась среди теней, крадучись по переулкам и держась вплотную к стенам домов. Я не могла позволить, чтобы меня увидели.

Слухи разлетелись быстрее огня по сухому хворосту —

Что я причастна к убийствам.

Что я сообщница Бальтазара. Его любовница. Его ученица.

И, возможно, так оно и было.

Теперь шёпот преследовал меня словно призраки. За каждым углом таилась угроза.

Стоило мне показаться на глаза — и меня бы растерзали.

Сердце бешено колотилось, когда я спряталась за густыми зарослями деревьев и издалека наблюдала, как похоронная процессия извивается по городу словно чёрная змея.

Она была пышной. Роскошной. Настоящим зрелищем скорби.

Священники и монахи в ниспадающих чёрных одеяниях возглавляли вереницу скорбящих, сжимая в руках золотые кресты и реликвии, а их голоса сливались в торжественной молитве.

По узким улицам разносилась мрачная музыка — флейты, трубы и глухой, скорбный бой барабанов.

Похоронный марш.

Симфония для мёртвых.

Тяжёлые деревянные гробы были укрыты венками и украшены памятными вещами — жалкими напоминаниями о жизнях, оборвавшихся слишком рано. Блестящие чёрные лошади тянули погребальные повозки через кладбище, и стук их копыт по булыжной мостовой звучал глухо и окончательно.

Я стояла, укрытая тенью, скрытая под длинным чёрным платьем. Высокий ворот плотно обхватывал горло, словно пытаясь удержать внутри эмоции, которые поднимались во мне. Каждый порыв ветра прижимал прозрачную мантилью к лицу, словно траурную вуаль — нежную и в то же время удушающую, невидимую клетку, из которой я не могла выбраться. Чётки холодили кожу, и каждая бусина казалась застывшей слезой.

Отчаянно жаждая прощения, которого, как я знала, не заслуживала, я шептала молитвы себе под нос. Слова были пустыми, механическими. Никакое покаяние уже не могло меня спасти. Маленький деревянный крестик, свисавший с браслета, жёг запястье так, словно его коснулось адское пламя.

Холодный ветер резанул по покрытой потом коже.

Процессия медленно двигалась вперёд с ритуальной торжественностью, но её тяжесть — горе, зрелищность всего происходящего — давила на меня до тех пор, пока слёзы не затуманили зрение. Были они настоящими или притворными, я уже не знала. Я оплакивала что-то… но не могла понять, что именно.

И тогда я почувствовала его.

Бальтазара.

Я знала, что он где-то среди толпы, скрытый молчанием, наблюдает. Ждёт. Ощущение его присутствия скользнуло по позвоночнику, пробуждая ужас и тоску, которые жили во мне бок о бок. Он пришёл, чтобы помешать мне вернуться к Зампе? Чтобы наказать за то, что я осмелилась спрятаться?

Я склонила голову, украдкой оглядывая море скорбящих и пытаясь отыскать его безошибочно узнаваемую фигуру. Но он не появился. Пока нет. Хищник оставался во тьме.

Я мечтала лишь о том, чтобы похороны скорее закончились и я могла незаметно уйти вместе с синьором Зампой, вернувшись к безопасности запертых дверей и древних священных текстов. Священник монотонно продолжал службу, его голос был словно пыль — сухой и бесконечный.

Другой священник подошёл к мавзолею, где семье Точино предстояло навеки упокоиться в своей гробнице. Он поднял руки и начал молиться звучным, почти театральным голосом.

— Всемогущий и милосердный Господь, сегодня мы собрались здесь, чтобы предать души наших дорогих усопших из семьи Точино в Твои любящие и всепрощающие руки…

За защитным кружевом мантильи мои глаза сузились.

— …Их постигла трагическая смерть вследствие жестокого насилия. Мы скорбим по жизням, оборвавшимся слишком рано, по страданиям и боли, причинённым этим чудовищным преступлением…

За траурной вуалью я закатила глаза. Благочестивый спектакль, тщательно отточенный и отрепетированный для скорбящей толпы. Словно молитвы способны смыть гниль, разъедающую самые тёмные закоулки этого города.

— Господи, — монотонно продолжал священник, — мы молим о справедливости, чтобы виновные в этом преступлении понесли ответ. Даруй мудрость и силы тем, кто ищет истину, чтобы они смогли раскрыть её во всей полноте и позаботились о том, чтобы виновные не остались безнаказанными.

Ну же. Ну же.

— Мы также молимся за родных и близких семьи Точино. Утешь их в скорби, о Господи. Окружи их Своими нежными объятиями и даруй им утешение в осознании того, что их родные отныне покоятся под Твоей вечной защитой. Облегчи их печаль и дай им сил пережить грядущие дни.

Господи, да хватит уже.

Слова кружили вокруг меня словно мошки, жужжа своей пустой добродетелью и жаля в виски.

— Молим Тебя, Господи, — продолжил он, — даруй исцеление нашей общине. Перед лицом насилия и смуты всели в нас дух прощения и примирения. Помоги нам не допустить подобных трагедий. Направь нас к миру, в котором царят любовь, сострадание и справедливость.