Свободной рукой я взъерошила волосы, запутывая их и придавая им растрёпанный, будто ветром потрёпанный вид. Потом вцепилась в его гриву, подтянулась на спину и пустила его в полный галоп.

Каждый тяжёлый удар копыт помогал вызвать очередную эмоцию — страх, отчаяние, дрожащую скорбь. Я вытаскивала их из памяти одну за другой, накладывая на лицо маску, которую отточила до совершенства ещё с того дня, когда предала Франческо.

К тому времени, как я добралась до дома, я задыхалась.

Я спрыгнула с лошади и, всхлипывая, бросилась к парадной двери.

— Папа! — закричала я. — Скорее! С Давиде что-то случилось!

Он выскочил из кабинета, и тревога проступила в каждой черте его лица.

— Что произошло, Алина?

— Лошади… запаниковали. — Я позволила голосу дрогнуть. — Одна из них ударила Давиде копытом. Когда я уезжала, он не двигался.

Я заломила руки, широко распахнув глаза в тщательно разыгранном ужасе.

— Ох, папа… Боюсь, он отправился к своему Создателю.

Отец прищурился, глядя на меня, и его взгляд затуманило подозрение.

— Почему каждый мужчина, который за тобой ухаживает, заканчивает какой-нибудь трагедией?

Я ахнула, изображая потрясение.

— Папа, я не понимаю, о чём ты говоришь!

— Неужели, Алина? — Его голос стал ледяным. — Пора всё исправить. Нам нужно разобраться с этим бардаком — и заодно поговорить. Ты едешь со мной.

Он повернулся к двери, лицо стало мрачным.

— Нет, папа! — вскрикнула я. — Я больше не могу! Я видела безжизненное тело Давиде, и если ты заставишь меня пережить это снова, клянусь — я просто сломаюсь!

По моим щекам хлынули горячие, тяжёлые слёзы. Огонь в груди разгорелся ярче прежнего — всепоглощающий, едва сдерживаемый.

Папа остановился и на мгновение оглянулся на меня. В его глазах боролись уверенность и разочарование, а потом взгляд снова ожесточился.

— Неважно, что ты можешь вынести, а что нет, — сказал он. — Важно исправить всё так, чтобы подобное больше не повторилось. А теперь идём.

На улице он запряг одну из наших лошадей в пару с лошадью Давиде и впряг их в семейную карету. Я забралась внутрь рядом с ним, крепко скрестила руки на груди и сердито поджала губы.

— Люди начинают говорить, Алина, — пробормотал он, цокнув языком и пуская лошадей вперёд. — Они боятся подпускать к тебе своих сыновей.

Вокруг нас беззаботно щебетали глупые птицы, словно насмехаясь надо мной. Их беспечные трели невыносимо раздражали на фоне бури, бушевавшей внутри меня.

— Я не виновата, что их сыновья такие неосторожные, — огрызнулась я. — Или что они возят меня с собой на прогулки с неуправляемыми, своенравными лошадьми. Ты ведь сам видел, как они отреагировали. Видел, что с ними произошло, когда я подошла к карете?

Папа тяжело вздохнул.

— Да, видел. Но кажется, будто несчастья преследуют тебя по пятам. Когда мы тебя нашли, мы с твоей матерью… совсем не такую жизнь для тебя представляли.

Я резко повернула к нему голову.

— Нашли меня?

Он цокнул языком и подстегнул лошадей. Долгое мгновение он ничего не говорил — только тишина и стук копыт по дороге, словно тиканье часов.

Наконец он заговорил.

— Моя любимая дочь… ты приёмная.

Мир подо мной качнулся.

— Много лет назад мы с твоей матерью гуляли в парке. И нашли тебя в корзине под деревом. Рядом лежала записка с просьбой, чтобы тот, кто тебя найдёт, позаботился о тебе. Мы годами пытались… и не могли… зачать ребёнка. Поэтому забрали тебя домой.

У меня перехватило дыхание.

— Вы… нашли меня?

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Твой кинжал мы отдали Джованни. Он сказал, что ты Рождённая временем. Не из этого времени. Тебя отдали нам на воспитание — по причинам, которые мы до сих пор не до конца понимаем.

Мои руки задрожали на коленях.

— Кинжал? — прошептала я. — Рождённая временем? Что это вообще значит?

Папа тяжело сглотнул. Долгое время единственным звуком оставался размеренный стук копыт по пыльной дороге. А потом, когда мы свернули за очередной изгиб среди полей, он наконец заговорил.

Его голос был тихим. Мягким. Слишком мягким.

— Это значит, дорогая… что ты можешь путешествовать во времени.

Я повернулась к нему, дыхание застряло в горле.

— Ты родилась с мистическим кинжалом рядом с собой. Мы нашли его в корзине вместе с тобой. Мы отдали его Джованни, нашему самому доверенному другу. Именно он рассказал нам, кто ты такая — Рождённая временем. Мы не хотели говорить тебе, пока ты не будешь готова. Но теперь… ты здесь. И время пришло.

Я сидела неподвижно, ветер трепал ленты моей шляпы, а пейзаж за окном расплывался.

Путешествия во времени.

Слова почти не доходили до сознания. Они казались нереальными. Будто я парила где-то вне собственного тела и наблюдала, как весь мир поворачивается вокруг оси, о существовании которой я даже не подозревала. Земля под всей моей жизнью разверзлась, открывая нечто древнее. Нечто невозможное.

Неужели я могу путешествовать во времени?

Могу ли я вернуться в прошлое? Прыгнуть вперёд, в будущее? Что-то изменить? Исправить ошибки? Переписать судьбу?

Тысяча мыслей закружилась в голове, но одна прорезала их все — острее любого клинка.

Знал ли Бальтазар?

Мог ли он путешествовать во времени?

Этот вопрос свернулся у меня внутри, словно яд.

К этому моменту я уже должна была знать о нём всё. Должна была разгадать каждую его тайну. Но правда заключалась в том, что я знала ничтожно мало.

Он приходил и уходил без предупреждения. Исчезал на недели — иногда на месяцы — и поощрял меня заводить любовников в его отсутствие, лишь затем, чтобы вернувшись, требовать абсолютной преданности. Некоторых из них он даже убивал, и его руки были настолько же испачканы кровью, насколько он сам был собственником.

Стоило мне спросить о его поездках, как он улыбался и уходил от ответа.

— Давай поговорим о чём-нибудь другом, любовь моя. Куда я ухожу, тебя не касается.

И я позволяла ему.

До сегодняшнего дня.

— Есть ещё кое-что, что нам нужно обсудить, — сказал папа.

Я сглотнула, горло внезапно пересохло.

Ещё секреты. Ещё правда, способная разрушить меня.

Часть меня хотела выпрыгнуть из кареты. Убежать в лес. Исчезнуть прежде, чем мне придётся услышать, что будет дальше.

Но вместо этого я застыла на месте, не в силах пошевелиться, молча умоляя землю разверзнуться и поглотить меня целиком.

Горло сжалось, когда слова папы обрушились на меня словно волна.

Слухи обо мне и лорде Бальтазаре уже не были просто праздными пересудами — они добрались до моего дома. До его ушей. До мужчины, который меня вырастил. До мужчины, который теперь смотрел на меня так, словно видел что-то незнакомое. Что-то сломанное.

Его глаза — обычно такие суровые — теперь блестели от печали. Но за этой печалью скрывалось нечто новое. Обвинение.

Но как он мог обвинять меня в чём-то настолько мерзком? В любви к чудовищу?

Я знала, что говорят о Бальтазаре. Знала слухи. Знала о телах. О крови. Но ничто из этого не имело значения, потому что я его любила.

Яростно. Отчаянно. Гибельно.

Возможно, он не был нежным. Или честным. Или безопасным.

Но он был моим.

Мой отец — нет, мужчина, который меня вырастил, — не имел права меня судить. Уже нет. Потому что в той тишине, повисшей между нами, я осознала нечто сокрушительное — он никогда по-настоящему меня не знал. И, возможно, никогда даже не пытался.

Краска схлынула с его лица.

— Дорогая моя девочка, — прошептал он. — Он тебе не подходит. Он опасен. Ходят слухи… что он убийца.

Он тяжело сглотнул.

— Он и тебя убьёт.

Мои губы скривились в яростной усмешке.

— Мне плевать, — выплюнула я. — Я буду с лордом Бальтазаром. Несмотря ни на что.

Губы папы сжались в жёсткую линию. Больше он ничего не сказал.

Остаток пути мы провели в молчании — невыносимом, гулком молчании, от которого с каждой пройденной милей воздух между нами становился всё холоднее.