На подъездной дорожке нас ждала его карета — блестящий чёрный калеш5, отполированная рама которого сверкала на солнце. Складной верх был отстёгнут и опущен из-за дневной жары, придавая открытому экипажу почти парадный вид.
И тут это произошло.
Я потеряла равновесие и споткнулась, подавшись вперёд.
Два белоснежных андалузца слегка встали на дыбы, их мышцы напряглись, ноздри раздулись. В глазах мелькнул испуг, а гривы заметались словно волны в шторм. Они рванули поводья и забили копытами, будто почувствовали в воздухе что-то неестественное.
Давиде мгновенно бросился их успокаивать, и его голос прогремел над двором.
— Айвори Мун! Фростфайр! Тише, спокойно!
Он натянул упряжь, стиснув челюсть, пока пытался взять их под контроль. Лошади ржали и фыркали, встревоженные чем-то невидимым.
Наконец они успокоились, лишь уши нервно подрагивали в утренней тишине.
Давиде обернулся ко мне, на его лице смешались недоумение и раздражение.
— Не понимаю, что на них нашло. Обычно они прекрасно себя ведут.
Я мило улыбнулась и первой устроилась на мягком кожаном сиденье, привычным движением расправляя юбки, прежде чем он сел рядом.
— Возможно, они увидели что-то, что их напугало, — тихо сказала я.
— Возможно, — ответил Давиде, забираясь в экипаж. — Но я не хочу, чтобы ты волновалась. Я никогда не подверг бы тебя опасности.
Он цокнул языком и хлопнул поводьями по крупам лошадей, заставляя их перейти на более быстрый шаг, словно стремился поскорее уехать от того, что их испугало.
Я не понимала, почему лошади так отреагировали именно на меня, но эта мысль не отпускала, обвивая сознание словно дым.
И тогда в моей голове начал складываться план — порочная маленькая идея, расцветающая новыми возможностями.
Что, если полностью избавиться от Давиде — не просто вычеркнуть его из моей жизни, а вообще из жизни всех остальных?
От этой мысли меня охватило мрачное возбуждение.
Я пока ещё не знала, как именно это устроить. Не знала, как заставить лошадей испугаться по команде, как подстроить несчастный случай так, чтобы подозрение не пало на меня. Но я была умна. И находчива.
Я найду способ.
Мы ехали рысью по пыльной дороге, пока наконец Давиде не натянул поводья и не остановил карету у ручья. Вода тихо журчала вдоль берега, обрамлённого колышущейся травой и низко склонившимися деревьями. Картина была идиллической, но я не чувствовала ничего.
Он спустился на землю, обошёл карету с моей стороны и протянул обе руки, обхватывая меня за талию. Его пальцы сжались на моём теле с совершенно излишней фамильярностью.
От его прикосновения по коже пробежали неприятные мурашки.
Вместо того чтобы просто помочь мне спуститься, он подхватил меня и закружил, сияя от восторга.
— О, моя прекрасная Алина.
Я выдавила улыбку, чувствуя головокружение и от движения, и от нарастающего отвращения. Едва мои ноги коснулись земли, Давиде подался вперёд, пытаясь меня поцеловать.
Я вовремя отступила, уклонившись от его губ.
Он замер и растерянно моргнул, словно не мог понять, что только что произошло.
— Что происходит? — спросил он. — Что-то не так? Неужели моя дикая кошечка вдруг стала стеснительной?
Я смотрела на него, чувствуя, как горечь подступает к горлу подобно желчи.
Да, с Давиде я нарушала все правила современной благопристойности — как нарушала их и с другими. Но это… это превратилось уже во что-то совершенно иное.
Давиде не видел во мне любовницу.
Он видел во мне трофей.
Жену.
Собственность.
А это… было неприемлемо.
— Конечно нет, дорогой, — промурлыкала я, с лёгкостью принимая ту роль, которую он от меня ожидал. — Я лишь хочу насладиться красотой этих мест, прежде чем мы потеряемся в объятиях друг друга.
Я шагнула ближе и легко провела пальцами по его аккуратно подстриженной бороде.
Его лицо просияло — он явно решил, что я просто кокетничаю.
— Конечно, моя сладкая, — сказал он. — Позволь мне сначала устроить тебя поудобнее, а потом я займусь лошадьми.
Он направился к задней части кареты и достал аккуратно собранную плетёную корзину для пикника. Даже не спросив моего мнения, выбрал подходящий, по его мнению, участок травы, эффектным жестом расстелил покрывало и принялся раскладывать еду и вино, словно был героем какой-нибудь романтической истории.
— Моя дорогая Алина, — произнёс он, широким жестом указывая на покрывало. — Не желаешь присоединиться ко мне?
Я склонила голову набок и мило улыбнулась.
— А ты не собираешься выпустить лошадей пастись? — спросила я медовым голосом. — Ты ведь не думаешь, что они весь день будут дышать дорожной пылью?
Он моргнул и взглянул на всё ещё запряжённых андалузцев.
— Ты права, дорогая. На мгновение я совсем потерял голову.
Пока он возился с поводьями и расстёгивал упряжь, я бесшумно подошла к нему сзади.
А потом закричала.
Резкий пронзительный вопль разорвал мирную тишину.
Я громко захлопала в ладоши и затопала ногами. Испуганные лошади встали на дыбы, их мышцы напряглись от страха. Они вскидывали головы, фыркали и ржали, скребли копытами землю, всё сильнее поддаваясь панике.
Их глаза расширились от ужаса. Они яростно рвались из пут, пронзительно ржа в небо.
— Алина! — закричал Давиде, резко оборачиваясь ко мне, его глаза расширились от неверия. — Немедленно прекрати это безумие!
Я не остановилась.
Я закричала снова.
Громче.
Безумнее.
Я топала ногами, размахивала руками и смеялась, пока лошади брыкались и метались в панике — мой хаос подпитывал их собственный, и безумие буквально потрескивало в воздухе.
Давиде орал команды, но его голос был бессилен против разбуженного яростного инстинкта добычи. Андалузцы вставали на дыбы, копыта взмывали в воздух и снова с грохотом обрушивались на землю. Одно из копыт угодило Давиде прямо в череп.
Звук был омерзительным.
Он отлетел в сторону — тело перекрутилось в воздухе, прежде чем с глухим ударом рухнуть на землю бесформенной грудой.
Неподвижный.
Безжизненный.
Я замерла.
А потом… рассмеялась. Тихим, сбивчивым смехом, шагнув вперёд и стряхнув пыль с юбок.
Когда я перестала двигаться, то принялась тихо успокаивать Айвори Мун и Фростфайра. Они попятились, их широко распахнутые глаза всё ещё были полны страха. Но они слушались. Они всегда меня слушались.
И что теперь?
Так далеко я не продумывала.
Я развернулась, неспешно подошла к покрывалу для пикника и достала из корзины спелую грушу. Её кожица нагрелась на солнце. Я откусила кусок, сладкий сок потёк по подбородку, пока я задумчиво жевала. Закончив, я швырнула огрызок в высокую траву и посмотрела, как он исчез.
Потом неторопливо направилась к телу Давиде.
Он лежал на земле в неестественной позе, а под его головой растекалась кровь, словно распускающаяся тень. Я присела рядом и слегка потрясла его за плечо.
— Давиде? — ласково позвала я.
Никакого ответа.
— Ты жив, дорогой? — По-прежнему ничего. Только тишина и медленно растекающаяся кровь.
Я поднялась, упёрла руки в бока и огляделась. Поляна была уединённой. Тихой. Вдали от дороги и любых свидетелей.
— Что ж, — вздохнула я. — Полагаю, придётся мне самой ехать за помощью.
Я подошла к карете. Руки оставались совершенно спокойными, пока я отстёгивала постромки, снимала поводья и расстёгивала нагрудный ремень и поперечную подпругу. Лошади дрожали под моими прикосновениями, но я действовала методично, шепча им всякую бессмыслицу, чтобы успокоить.
Я сняла с Айвори Муна уздечку вместе с удилами и хлопнула его по крупу. Он заржал и умчался галопом к поросшему травой холму, а его копыта выбивали ровный ритм свободы.
Я повернулась к Фростфайру и крепче сжала поводья.
— Знаю, знаю, — пробормотала я, проводя ладонью по его шее. — Ты хочешь к нему. Но тебе нужно кое-что сделать.
