Он повернулся ко мне, его голос стал тихим и смертоносным.

— В последний раз, когда ты меня видела, — произнёс он, и каждое слово словно кинжалом полосовало мою кожу, — я был прикован цепями к стене — голодный, избитый, истекающий кровью под плетью твоего хозяина. А ты? Ты просто стояла там. Смотрела. А потом я смотрел, как она умирает — моя настоящая любовь, — пока вы с Бальтазаром смеялись, словно это была какая-то грёбаная игра.

— Всё было не так. Клянусь! — Слова рассыпались у меня в горле и упали между нами словно гниющие листья.

Дрожащими руками я полезла в пальто и достала дневник. Прижала его к груди словно щит из бумаги и чернил, а затем заставила себя протянуть Малику.

— Возьми, — сказала я дрожащим, но всё ещё твёрдым голосом. — Здесь всё. Всё, через что я прошла. Всё, что я сделала.

Малик вскинул руки в отвращении.

— Нахуя мне это нужно? Что, по-твоему, я должен с этим делать? Мне плевать на твою слезливую историю.

— Прочитай, — огрызнулась я, уже не в силах скрывать отчаяние. — Пожалуйста, просто прочитай. Там правда. Моя правда. Я хочу, чтобы ты его сохранил.

Дрожащими пальцами я раскрыла дневник и достала потрёпанную фотографию — Оливия сияла улыбкой за маленьким тортом, на котором мерцали свечи.

— Это моя дочь, — сказала я, сунув ему фотографию. — Она Рождённая временем. И ей угрожает опасность. Бальтазар убьёт её без колебаний. Ты должен её защитить.

Его лицо исказилось. Дыхание перехватило.

— Изабель… — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим. Полным боли.

— Что? — Я моргнула. — Нет. Это Оливия.

Его лицо исказилось от ярости. Без предупреждения он впечатал меня спиной в каменную стену, выбив воздух из лёгких.

— Зачем ты это со мной делаешь? — прорычал он. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

— Мы союзники, Малик! — закричала я, чувствуя, как глаза обжигают слёзы. — Это ты сказал мне найти Джона Джеймса. Ты хотел, чтобы я искала кинжалы. И я искала! Я не твой враг — ты мне небезразличен.

Даже произнося эти слова, я не была уверена, кого пытаюсь убедить… его или саму себя.

И тут ночь прорезал крик — плач младенца, донёсшийся из дома. Мы оба повернулись к открытому окну, затаив дыхание.

— Малик… это ребёнок?

Он не ответил. Его лицо стало холодным. Жестоким.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — произнёс он, каждое слово звучало чётко и ядовито. — Я едва держусь. Если ты останешься, я позабочусь о том, чтобы ты не покинула это место живой.

Плач ребёнка становился всё громче, пронзительнее, невыносимее.

Я шагнула ближе.

— Прости меня, Малик, за всё. Но пожалуйста… сохрани дневник. Если не хочешь помогать мне, тогда хотя бы помоги ей. Не дай Бальтазару добраться до Оливии.

Его челюсть сжалась. Глаза блестели от ярости, или горя, или того и другого одновременно.

— После того как я сбежал от Бальтазара, я поклялся исчезнуть, — прорычал он. — Никаких больше войн. Никаких кинжалов. Никаких смертей. Я хотел покоя. А теперь ты притащила к моему порогу всё, что я пытался забыть. Я уже потерял двух людей, которых любил, — и больше никого не потеряю. Особенно из-за тебя.

Плач младенца перерос в оглушительный вопль, и я бросилась через парадную дверь, сердце бешено колотилось. Ворвавшись в детскую, я застыла.

В колыбели лежала и кричала крохотная девочка, лицо покрылось красными пятнами от слёз, маленькие кулачки были судорожно сжаты. У меня всё оборвалось внутри.

Что-то серебряное блеснуло, привлекая мой взгляд.

На хрупкой шее девочки висело ожерелье Связанной временем.

Прежде чем я успела пошевелиться, Малик оттолкнул меня в сторону и подхватил девочку на руки. Он прижал её к себе и что-то шептал, пока её плач не стих. Его лицо словно окаменело от яростной преданности. Когда он снова посмотрел на меня, глаза были ледяными.

— Уходи, — произнёс он тихим, смертоносным голосом. — И больше никогда сюда не возвращайся.

Но я не сдвинулась с места, даже когда воздух вокруг сгустился от угрозы.

— Ты правда думаешь, что сможешь защищать её вечно? — спросила я ровным голосом, несмотря на поднимавшийся в груди страх. — Однажды она станет достаточно взрослой, чтобы увидеть монстра, скрывающегося под твоей кожей. И когда увидит, отшатнётся от тебя с отвращением.

Тени дрогнули вместе со вспыхнувшей в его глазах яростью. Он выглядел диким — словно загнанный в угол волк, готовый убить.

Пульс участился. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Ты знала, кем был Бальтазар, — прорычал он. — Знала, на что он способен, и всё равно оставалась рядом с ним. Не тебе читать мне лекции о тьме.

Он крепче прижал к себе ребёнка.

— Я никогда и никому не позволю причинить ей вред. Я буду сражаться до последнего вздоха, чтобы защитить её. И если ради её жизни мне придётся отдать свою, я это сделаю. Не раздумывая.

Он вскинул руку и резко указал ею на меня словно клинком, перерубая последнюю нить, связывавшую нас.

Я стояла в дверях, тяжело дыша, грудь вздымалась и опадала, пока я оглядывала детскую.

Стены были увешаны роскошными гобеленами — идиллические пейзажи и безмятежные небеса, ложь, вышитая на шёлке. Постель украшали тонкое кружево и вышивка серебряной нитью. Богатая мебель из тёмного дерева поблёскивала в тусклом свете фонаря, а персидский ковёр под ногами приглушал напряжение, потрескивающее в воздухе. В центре комнаты стояла богато украшенная колыбель, укрытая одеялом, сотканным с перьями и золотыми нитями. Вокруг неё словно безмолвные часовые расположились мягкие игрушки. На подоконнике нетронутым рядом лежали расписные деревянные кубики, застывшие в идеальной неподвижности.

Воплощение покоя.

Но внутри меня царил лишь хаос.

— Всё, о чём я прошу, — прошептала я, едва способная говорить из-за сдавившего горло спазма, — защити мою дочь.

Лицо Малика исказилось, глаза сверкнули словно вспышка в грозовом небе.

— Я не буду защищать твою дочь! Мне есть кого защищать!

Его ярость пульсировала по комнате словно живое сердце, словно он бросал мне вызов продолжить.

А потом появилась презрительная усмешка. Кинжал, замаскированный под слова.

— Признайся, — произнёс он голосом, сочившимся ядом, — ты до сих пор сгораешь от желания к Бальтазару. Ты не выносишь даже мысли о том, что твоя дочь встретится с ним, что он объявит её своей. Ты до смерти боишься, что он полюбит её сильнее, чем когда-либо любил тебя. Что увидит в ней то, чего никогда по-настоящему не видел в тебе.

Он шагнул ближе, не сводя с меня глаз.

— Твой страх настолько всепоглощающий, что ты готова убить собственного ребёнка, лишь бы она не досталась ему. Вот что делает тебя слабой, Алина. Ты не хочешь её защитить — ты хочешь ею владеть. Точно так же, как он владел тобой.

Его слова ударили словно пощёчина, и я пошатнулась, дыхание застряло в горле. Откуда он мог знать то единственное, что я никогда не осмеливалась произнести вслух?

— Ты ошибаешься, Малик, — выдохнула я. — Я люблю свою дочь. Поэтому я и пришла сюда. Поэтому принесла тебе это. — Я протянула дневник. — Ты единственный, кому я доверяю её безопасность. Если со мной что-нибудь случится… мне нужно, чтобы ты защитил её от него.

Малик осторожно уложил спящую девочку в колыбель и нежно провёл рукой по её лбу. Затем повернулся ко мне и медленно, размеренно двинулся вперёд, одним своим присутствием заставляя меня отступать с каждым его шагом. Его голос рокотал низко, словно далёкий гром под тёмным небом.

— Ты всегда убегаешь, Алина. В тебе есть сила, способная научить твою дочь положить конец правлению Бальтазара, но вместо этого ты изворачиваешься, манипулируешь и используешь окружающих. Ты берёшь, берёшь и берёшь.

Моя ярость вспыхнула словно лесной пожар.

— Нет. Это ты трус, Малик. Ты прячешься за своей фантазией о мирной жизни, пока остальные истекают кровью. У тебя был шанс остановить его, но ты предпочёл мужеству собственный покой. Хочешь тихой жизни, пока мир горит? Прекрасно. Но не притворяйся невиновным, пока наших детей убивают!