Я молча смотрела, чувствуя, как глаза начинает щипать от слёз, — не от горя, а от странной пустоты, которую оставляло после себя прощание с прошлым.

Дневника больше не было.

А вместе с ним исчезла последняя частичка той, кем я когда-то была.

В захламлённой гостиной Ли меня охватило странное спокойствие. Впервые за долгие годы я чувствовала себя чистой.

Пустой — да, но ещё и готовой.

Пришло время начать всё сначала.

Я глубоко вдохнула и вернулась в дом Джека.

Стоило переступить порог, как я сразу почувствовала это — отсутствие.

Ни шагов. Ни голоса. Ни вопросов.

Только зловещая тишина, обступившая меня словно туман.

Я тихо переходила из комнаты в комнату, и с каждым шагом молчание становилось всё тяжелее. А потом увидела его: он сидел в кресле у окна спиной ко мне, неподвижный словно каменное изваяние.

Когда я вошла, он не обернулся. Он сидел напряжённо, не шевелясь, словно уже несколько часов был погружён в свои мысли. Я тихонько прочистила горло.

Ничего.

Я подошла ближе, каблуки тихо скользнули по деревянному полу. По-прежнему никакой реакции.

И тогда я почувствовала холод в воздухе — не от погоды, а от него.

Джек меня игнорировал. Намеренно.

И по причинам, в которых я не хотела себе признаваться, это ранило сильнее, чем я ожидала. Ведь уйти хотела я — именно я привела всё это в движение. Я почему-то полагала — возможно, наивно, — что Джек будет цепляться за надежду на примирение. Но теперь, столкнувшись с его молчанием, я ощутила его отвержение словно удар волны.

Я подавила подступившую к груди боль и заставила себя говорить спокойно.

— Джек… ты в порядке?

Он по-прежнему не отвечал.

Его молчание было честнее любого спора, который когда-либо происходил между нами. Я даже не могла встретиться с ним взглядом, боясь увидеть то, что в нём скрывалось.

— Джек, — мягко произнесла я, — прости меня, любимый. Но я уезжаю… ненадолго.

Я помедлила, а затем добавила.

— Я собираюсь искать кинжал Луны. Мне нужно время. Нам нужно время. Всё это… то, во что мы теперь превратились, больше не работает.

Наконец он пошевелился — едва заметно — и медленно кивнул.

Когда он наконец заговорил, голос был настолько тихим, что я едва его расслышала.

— Думаю, нас сломало то, что мы перестали гнаться за тем, во что верили.

Он замолчал, продолжая смотреть в окно невидящим взглядом.

— Кинжалы. Миф. История, которую мы когда-то рассказывали самим себе.

Его слова неожиданно тронули меня.

И на мгновение я улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголки губ неохотно приподнялись.

Я вспомнила те ночи. Как мы вдвоём лежали под одеялами и шёпотом говорили в темноте о древних кинжалах Солнца и Луны, о легендах о невообразимой силе. Мы цеплялись за фантазии словно дети — судьба, наследие, предназначение. Когда-то всё это казалось настоящим. Когда-то настоящими казались и мы.

Когда я заговорила о своей якобы предстоящей миссии, ожесточённое выражение лица Джека смягчилось. Ложь стекала с моего языка словно мёд, а он жадно её впитывал — отчаянно нуждаясь хоть в чём-то, за что можно было бы ухватиться. На одно мгновение мы снова стали прежними собой.

Но я не могла не замечать тёмных мешков под его глазами, усталости, притупившей черты лица. Его ночи были такими же бессонными, как мои. И от этого чувство вины в груди начало разрастаться словно гниль.

Потому что я уезжала вовсе не за кинжалом Луны.

И он никогда об этом не узнает.

— Я сделаю это, Джек, — солгала я, взяв его за руки. — Я принесу кинжалы домой. А когда это сделаю, вернусь к тебе. Обещаю.

Я наклонилась и нежно прижалась губами к его щеке — мягкой, тёплой, знакомой. Затем отвернулась, сердце бешено колотилось, а мысли уже лихорадочно работали над тем, как создать новую версию себя. Ту, которую Джек никогда не узнает. Ту, появления которой Бальтазар никогда не ожидает.

Той ночью под тяжёлым сиянием полной луны по моей шее пробежал холодок.

Время пришло.

Я плотнее запахнула плащ и выскользнула в безмолвную ночь. Одно движение клинком — и я отправилась сквозь время, разрывая завесу столетий, чтобы выйти из неё в эпохе Джона Джеймса.

Солнце палило нещадно.

Зной лип к земле словно потная ладонь, воздух был настолько густым, что казалось, будто дышишь паром. Каждый шаг к его хижине давался с боем. Над раскалённой землёй дрожали волны жара, а кожаный ремень сумки впивался в плечо словно железо.

Обливаясь потом, я поднялась на холм, каждое движение давалось с трудом. На вершине показалась знакомая маленькая хижина, приютившаяся у деревьев.

И там был он.

Джон Джеймс стоял у ручья, набирая воду в кувшин, не подозревая о приближающейся к нему буре.

Я приблизилась осторожно, стараясь его не напугать. Мои шаги едва слышно шуршали по сухой земле.

Вот оно.

Следующая хлебная крошка. Следующая ложь.

Он выпрямился у ручья и прищурился, всматриваясь в дрожащее от зноя марево и прикрывая глаза ладонью.

— Эй! Кто там?

— Это я, Джон Джеймс, — крикнула я, выходя на открытое место. — Алина.

Его брови взлетели вверх, глаза сузились, когда он меня узнал.

— Алина Точино?

— Она самая. — Я улыбнулась. — Как же я рада тебя видеть.

Не раздумывая, он пересёк поляну и заключил меня в крепкие объятия. Они были тёплыми, искренними — даже успокаивающими. Куда более настоящими, чем вялые, рассеянные объятия Джека, к которым я успела привыкнуть. На короткое мгновение я позволила себе раствориться в них.

— Какими судьбами ты в наших краях? — спросил он, и его лицо озарилось любопытством.

— Я хотела тебе сказать… Я нашла один из кинжалов.

Его глаза расширились от почти мальчишеского восторга, и он хлопнул в ладоши.

— Правда? Это чудесная новость — просто чудесная. Пойдём, присядем. Расскажи мне всё. — Он указал на тенистое место под деревьями. — В доме сейчас слишком жарко.

Я последовала за ним и устроилась на старом обветренном пне, стряхнув пыль с плаща. Влажный воздух лип к коже вторым слоем, густой и удушливый. Я не помнила, чтобы на Среднем Западе когда-нибудь было настолько душно.

— Хочешь воды? — предложил он, одной рукой поднимая кувшин, и от напряжения его бицепс вздулся.

— Да, пожалуйста. Было бы замечательно, — ответила я. Во рту пересохло, от жары саднило горло. За годы среди прибрежных туманов и мягких бризов я слишком изнежилась — здесь же было словно в печи.

Когда он вернулся, я сделала глоток и начала плести свою паутину.

Я рассказала ему о Перу — о том, как пробиралась через забытые руины, расшифровывала древние символы и отыскала кинжал, погребённый под многовековым молчанием. Я щедро приправила историю отвагой, опасностями и благородной целью, ради которой мы с Джеком якобы вместе отправились в это путешествие… несмотря даже на мою беременность.

Всё это было прекрасно сконструированной ложью: каждый поворот тщательно просчитан, каждое слово звучало с убеждённостью человека, который сам верит в собственный рассказ.

Джон Джеймс ловил каждое моё слово, не сводя с меня глаз, заворожённый так, словно перед ним сидела давно потерянная героиня древней легенды, которую пересказывают у костра.

— Алина, — произнёс он с тихим благоговением, — твоя стойкость поистине достойна восхищения.

Я наслаждалась его восхищением. Всё оказалось почти слишком легко — эта игра в обман. Но я была рождена рассказывать истории. Лгать я научилась задолго до того, как научилась любить.

На моих губах появилась лукавая усмешка, и я наклонилась ближе, понизив голос до заговорщического шёпота.

— Я принесла с собой кинжал Солнца, — сказала я. — Хочешь посмотреть?

У него перехватило дыхание. Грудь быстро вздымалась от частых неглубоких вдохов, а глаза заблестели — не от благоговения, а от голода.

— Покажи, — хрипло выдохнул он.

В его голосе пульсировала жажда, наполняя собой воздух вокруг нас. Это было уже не просто любопытство — это была одержимость.