Как девушка, на которой я собираюсь жениться. Как дом. Как лучшее, что когда-либо случалось со мной. Как та, внутри которой я был три минуты назад, и мне придется держать эту информацию при себе, пока я буду есть киш напротив ее отца.

— Идеально, — говорю я, и это чистая правда.

Эмми прищуривается, словно точно знает, о чем я умолчал, и направляется на крыльцо.

Я делаю вдох. Затем еще один. Потом наливаю две чашки кофе и следую за ней на улицу.

Крыльцо уже превратилось в сцену из постановки Линды Маршалл.

Она расставила стулья полукругом, разложила запеканку, коробку маффинов, фруктовый салат в контейнере и то, что казалось целой буханкой бананового хлеба, завернутой в фольгу. Роберт сидит, скрестив лодыжки, с кофе в руке, и смотрит на деревья, как человек, который обрел покой и намерен его сохранить.

Утро до одури прекрасное. Октябрь в Брокен-Боу: деревья окрашиваются в янтарные и ржавые тона, где-то внизу журчит ручей, воздух прохладный и чистый, пахнет соснами. Прошлой весной я своими руками построил это крыльцо, отшлифовал и покрыл морилкой каждую доску, и никогда оно не нравилось мне так сильно, как сейчас, когда я смотрю, как Эмми устраивается на стуле рядом со мной, поджав под себя ноги.

— Это просто чудесно, — заявляет Линда, широко раскинув руки. — Какой воздух! Какая тишина! Роберт, нам нужно купить домик в лесу.

— У нас есть дом, Линда.

— Домик в лесу – это другое. Это близость к природе. Это романтично. — Она поигрывает бровями, глядя на меня. — Верно, Крю?

— Это, э-э… Да. — Я делаю очень долгий глоток кофе.

Эмми тянется и сжимает мое колено. Это возвращает к реальности. Мы в этом вместе.

Я накрываю ее руку своей.

Линда раскладывает запеканку и пускается в подробный рассказ о поездке – о пробках на трассе 35, о заправке, где Роберт отказался останавливаться, об аудиокниге, которую она слушает, про женщину, которая ремонтирует фермерский дом и влюбляется в подрядчика.

— Это напомнило мне о вас двоих, — говорит она, сияя. — Ты и подрядчик, и возлюбленный, Крю. Ты очень разносторонний.

— Спасибо?

— Пожалуйста. — Она откусывает маффин. — Итак. Как продвигается планирование свадьбы? Вы уже выбрали дату? Место? Цвета? Думаю, шалфейно-голубой был бы прекрасен. Роберт, как тебе пыльно-голубой?

— Как они сами захотят, Линда.

— Ну, очевидно, что как они сами захотят. Но пыльно-голубой.

Эмми стонет.

— Мам, мы обручены меньше суток.

Она отмахивается.

— Хорошие места бронируют за год, Эмми. За год. Если вы хотите весеннюю свадьбу…

— Мы еще не определились с сезоном.

— Весна. Уж поверь мне. На техасских летних свадьбах слишком жарко. — Линда поворачивается ко мне. — Крю, у тебя есть предпочтения? Сезон? Цвета? Тематика?

— Я… — Я бросаю взгляд на Эмми, которая беззвучно произносит одними губами «спасайся». — Все, что захочет Эмми.

— Умный парень, — одобрительно кивает Линда. — Очень умный. Роберт не был таким умным. Он хотел осеннюю свадьбу, а я – весеннюю, и мы не разговаривали две недели.

— Мы разговаривали, — мягко замечает Роберт.

— Ты говорил в мою сторону, а я молчала в ответ. Это разные вещи.

Эмми прислоняется к моему плечу. Я чувствую, как расслабляется ее тело, как наконец спадает напряжение после нашей безумной суеты. Она переворачивает ладонь и переплетает свои пальцы с моими – точно так же, как она сделала это двадцать минут назад в постели, когда была близка к финалу, когда тянулась ко мне так, словно я был единственной надежной опорой в мире.

Кольцо упирается мне в ладонь.

Я смотрю на Эмми. Она наблюдает за тем, как ее мама спорит с папой о доступности сезонных цветов, на ее губах полуулыбка, утренний свет играет на веснушках, рассыпанных по ее носу, и она чертовски красива – до боли в груди.

Она замечает мой пристальный взгляд. Наклоняет голову. Беззвучно произносит: — Позже.

Я так же беззвучно отвечаю: — Только попробуй меня остановить.

Ее улыбка становится шире. Она снова поворачивается к родителям, а я делаю глоток кофе и смотрю на деревья.

Год назад у меня этого не было. Ничего из этого. Ни дома, ни крыльца, ни девушки, ни кольца на ее пальце, ни ее родителей за моим столом, ни этой легкой, щемящей уверенности в том, что меня любят – громко, несовершенно и без каких-либо условий. Меня любят. И точка.

Я бы сказал тому парню – тому, из приемных семей, который считал себя недостойным любви и вздрагивал от любого прикосновения, – я бы сказал ему, что все это его ждет. Что однажды он будет сидеть на крыльце, которое построил своими руками, пить кофе с семьей, которую выбрал сам, и все это будет хаотично, его будут прерывать на самом интересном месте, но это будет абсолютно, до смешного того стоить.

Он бы мне не поверил. Но это нормально.

Я и сам с трудом в это верю.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ДОМИК

Эмми

Мама обнимает меня на крыльце – кажется, это длится лет сорок пять.

— Позвони мне завтра, — шепчет она мне в волосы. — И пришли фотографии кольца при естественном свете. Снимки с крыльца хороши, но я хочу золотой час. Золотой час, Эмми.

— Золотой час. Поняла.

— И подумай о шалфейно-зеленом! — кричит она, пока папа ведет ее к «Бьюику». — Или о пыльно-голубом! Оба тона прекрасны!

Папа обнимает меня – короче, крепче, и в этом объятии куда больше смысла. Он жмет руку Крю, хлопает его по плечу. Они обмениваются тем самым молчаливым мужским кивком, в котором кроется слов семьсот, что ни один из них никогда не произнесет вслух.

Мы стоим на крыльце и машем, пока «Бьюик» сдает назад по гравийной дорожке. Мама машет из окна так, словно отплывает на «Титанике». Папа сигналит один раз. Деревья поглощают их.

Тишина.

Настоящая, оглушительная тишина, в которой нет абсолютно никого.

Я поворачиваюсь к Крю.

Он поворачивается ко мне.

Мы смотрим друг на друга секунды две, и за эти две секунды его выражение лица меняется с вежливого будущего зятя на кое-что значительно менее вежливое. Его взгляд опускается к моему рту. Затем ниже. Затем снова вверх.

— Внутрь, — произносит он. — Живо.

Мне не нужно повторять дважды.

Мы едва успеваем переступить порог. Его губы накрывают мои до того, как дверь успевает захлопнуться; его руки сжимают мою талию, он ведет меня спиной вперед по дому. Я уже срываю с него футболку – ту самую, которую он в панике надел полтора часа назад, – а он расстегивает пуговицы на моей фланелевой рубашке.

— Кровать, — выдыхаю я ему в губы.

— Слишком далеко.

И он прав. Спальня дальше по коридору и за углом – а это метра четыре лишних. Моя спина врезается в стену рядом с книжным стеллажом – тем самым, что он сделал сам, потому что Крю Дженсен постоянно что-то строит. И прямо сейчас я безумно благодарна его мастерству, потому что мне жизненно необходима надежная опора за спиной.

Мой спортивный бюстгальтер отправляется через голову на пол. Его руки на моей коже, его губы на моей шее, и я издаю звуки, которые были бы смущающими, останься у меня хоть капля стыда. Но стыда нет, потому что мама уже заметила засос, так что какой смысл заботиться о достоинстве?

— Я думала об этом, — шепчу я между поцелуями, — весь бранч.

— Ты рассуждала о голубых салфетках.

— И под разговорами о пыльно-голубых салфетках я думала о том, как мы займемся этим прямо у этой стены.

Звук, который вырывается из его груди, приносит глубокое удовлетворение.

— Твой отец сидел в шаге от меня, Эмми.

— Знаю. Я монстр. — Я хватаюсь за пояс его брюк. — Сними их.

Крю подчиняется. Я выскальзываю из легинсов. Мы оба голые в коридоре нашего дома в Брокен-Боу, штат Оклахома, в 11:47 субботнего утра, и, честно говоря, я никогда в жизни не чувствовала себя настолько самой собой.

Он подхватывает меня. Я обвиваю ногами его талию, спиной прижимаясь к стене, и наши лбы соприкасаются.