— Гуакамоле продается в банках?

— К сожалению. — Она передергивает плечами и направляется к помидорам.

Я иду следом с тележкой, наблюдая за ее действиями. Эмми щупает все подряд, нюхает кинзу, рассматривает лаймы на свету и ведет полноценный диалог с самой собой о том, нужен ли ей один халапеньо или два.

— Два, — решает она. — На случай, если один окажется пустышкой.

— Как перец может быть пустышкой?

— Никакой остроты. Такое бывает. Откусываешь в ожидании жгучести, а получаешь… вайб болгарского перца. — Она морщит нос. — Настоящая трагедия.

Не знаю, почему я нахожу это забавным, но это так.

Пожилая женщина тянется мимо нас за сеткой с лимонами, и Эмми сдвигается, чтобы уступить ей место.

— О, это отличный выбор, — говорит Эмми, кивая на сетку в руках женщины. — Я брала такие на прошлой неделе. Очень сочные.

Женщина моргает, а затем улыбается: — Спасибо, дорогая. Вы шеф-повар?

— Автор кулинарных книг. Но у меня еда подгорает чаще, чем хотелось бы признать.

Женщина смеется. Они болтают еще с минуту – о лимонных батончиках, о внучке женщины, которая учится печь, о погоде. К тому моменту, как мы двигаемся дальше, Эмми уже знает, что женщину зовут Дороти, ее внучку – Лили, и она живет в жилом комплексе недалеко от Сидар-Спрингс.

— Ты часто так делаешь, — произношу я.

— Что именно?

— Разговариваешь с незнакомцами.

— Они не незнакомцы. Они просто люди, с которыми я еще не была знакома. — Она берет пучок зеленого лука и придирчиво его осматривает. — Тебе стоит как-нибудь попробовать.

— Я бы предпочел обойтись без этого.

— Удивительно, — улыбаясь произносит Эмми.

Мы продвигаемся по магазину. Она не торопится, и, по какой-то странной причине, я даже не пытаюсь ее подгонять.

Это совсем не похоже на то, как делаю покупки я. У меня есть список. Есть маршрут. Я захожу и выхожу максимум за пятнадцать минут. Яйца, курица, протеин, брокколи – готово.

Эмми же относится к этому как к целому приключению. Она бродит по отделу иностранных продуктов, «просто чтобы посмотреть, что появилось нового». Она останавливается у прилавка с сырами и размышляет над тремя разными видами феты с напряженностью переговорщика по освобождению заложников. Она машет парню-раскладчику так, словно они старые друзья.

— Эй! Тот острый соус уже завезли?

— На следующей неделе, — откликается он. — Я отложу тебе бутылочку.

— Ты лучший!

Она поворачивается ко мне, сияя.

— Ты знаешь всех, кто здесь работает? — спрашиваю я.

— Только самых важных.

Мы оказываемся в ряду с сухими завтраками, где мне абсолютно нечего делать. Но она ищет что-то конкретное – какую-то гранолу с «хорошими кусочками, а не этой пыльной трухой», – а я толкаю тележку.

— Ты вообще завтракаешь? — спрашивает она, скользя взглядом по полкам.

— Протеиновый коктейль. И яйца.

— Это не завтрак. Это топливо.

— Завтрак и есть топливо.

Она кривится.

— Завтрак – самый важный прием пищи за день. Он должен приносить удовольствие. Блинчики. Вафли. По-настоящему хороший омлет. — Эмми находит свою гранолу и бросает ее в тележку. — В эти выходные я приготовлю тебе блинчики.

— Тебе не обязательно…

— С шоколадной крошкой. Это не обсуждается.

Я не спорю. Я уже усвоил, что спорить с ней о еде бессмысленно.

На кассе она заводит беседу с кассиром – уставшей на вид женщиной лет пятидесяти, на бейдже которой написано «Синди». За две минуты Эмми узнает, что Синди на ногах с шести утра, у ее дочери недавно родился ребенок, и она считает дни до своего отпуска в Галвестоне.

— Вы заслужили этот пляж, — произносит Эмми абсолютно искренне. — Вытянете ноги. Будете пить что-нибудь с зонтиком в бокале.

Синди смеется – искренним смехом, который вырывается у нее от неожиданности.

— Вы мне нравитесь.

— Вы мне тоже, — широко улыбается ей Эмми.

Я загружаю пакеты в тележку, пока Эмми расплачивается за свою часть. Она настояла на раздельных чеках – что-то там об учете расходов на создание кулинарной книги.

Когда мы выходим на парковку, светит теплое солнце, а она все еще продолжает говорить – что-то о том, что ей нужно найти рыбный рынок получше, что лосось здесь нормальный, но не превосходный, и что в Форт-Уэрте есть местечко, ради которого стоит проделать этот путь.

На самом деле, я не вслушиваюсь в слова.

Я прислушиваюсь к ее голосу – в то, как он повышается и понижается, как она жестикулирует, как заправляет волосы за ухо, когда задумывается.

Она ловит мой взгляд.

— Что? — спрашивает Эмми, улыбаясь.

— Ничего. — Я открываю машину. — Просто задумался о рыбном рынке.

— Угу. — Она мне не верит. Но и не давит.

Мы загружаем продукты. Она забирается на пассажирское сиденье, уже доставая телефон, чтобы проверить что-то для своего рецепта.

Я на мгновение замираю за рулем – всего на секунду.

Это опасно. Не фиктивные отношения. Не договор. Именно это.

Воскресные утра. Продуктовые магазины. Наблюдать за тем, как Эмми щупает авокадо, заводит дружбу с кассирами и заполняет тишину теплом, о котором я не просил.

Я почти уверен, что фальшивые девушки не должны вызывать подобных чувств.

Что-то очень похожее на панику начинает подступать к горлу.

Я завожу двигатель и выезжаю с парковки до того, как эта паника успеет вырваться наружу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПЕРВЫЕ ОБЪЯТИЯ

Крю

Эмми уже час крутится на кухне, колдуя над специями и соусами, названия которых я даже не могу выговорить. Вся квартира пахнет чесноком, лимоном и какими-то травами, скорее всего, розмарином. При обычных обстоятельствах я бы уже вертелся возле плиты, ожидая, пока она ткнет мне в лицо деревянной ложкой и потребует что-нибудь попробовать. Но сегодня вечером я сижу на диване, не сводя глаз с экрана ноутбука, хотя на самом деле ничего не вижу.

— Ужин готов, — зовет она.

Я не шевелюсь.

Она появляется на периферии моего зрения, перекинув кухонное полотенце через плечо. Небольшая морщинка между ее бровей выдает беспокойство.

— Эй. Ты в порядке?

— В полном.

— Ты смотришь в этот экран уже сорок минут. И ни разу ничего не пролистал.

Я закрываю ноутбук.

— Я не голоден. — Я делаю долгий, медленный вдох.

Я не знаю, почему вообще решил, что из этого что-то выйдет. В моем понимании хорошее времяпрепровождение – это таскать железо полтора часа, чтобы заглушить мысли. А теперь здесь Эмми со своими ароматическими свечами, неуемной энергией, постоянной готовкой, болтовней и просьбами пообниматься, и я просто… не могу. Сама мысль об этом вызывает у меня панику.

— Крю. — Она произносит мое имя так, словно приводит веский аргумент в споре. — Ты не сможешь выжить на одних протеиновых коктейлях.

— Я же сказал, что не…

— Нет. — Она забирает мой ноутбук и кладет его на журнальный столик, затем берет меня за руку и тянет на себя. Для своих размеров она удивительно сильная. — На кухню. Живо. Ты будешь есть.

Я мог бы сопротивляться. Я вешу в два раза больше нее и обучен рукопашному бою. Но она смотрит на меня своими ореховыми глазами, упрямо и в то же время мягко, и я обнаруживаю, что встаю, иду за ней на кухню и сажусь за стол, как дрессированный пес.

Она раскладывает курицу по тарелкам – с идеальной золотистой корочкой на подушке из запеченных овощей – и ставит одну передо мной. Затем садится напротив, подперев подбородок рукой, и наблюдает.

— Ешь.

Я беру вилку, отрезаю кусочек курицы и пробую.

Это вкусно. Действительно вкусно. Лимон и сливочное масло смешиваются с чем-то, что буквально тает на языке. Мой желудок напоминает, что я, вообще-то, умираю с голоду.

— Видишь? — Эмми улыбается, но улыбка не касается ее глаз. — А теперь рассказывай, что случилось.

— Ничего не случилось.