Это из-за меня.

Эта мысль должна бы меня встревожить. Но вместо этого она запускает по моим венам первобытный импульс.

Она тоже все еще это чувствует.

———

Мы проводим час на озере.

Фостер и Сэйди кидают камешки в воду. Эмми фотографирует на телефон озеро, деревья, причал. Я сижу на берегу и пытаюсь вспомнить, как дышать ровно.

Обратный путь проходит тише. На этот раз Эмми идет с Сэйди, они склонили головы друг к другу за разговором, который я не могу расслышать. Наверное, оно и к лучшему. Мне нужна дистанция, чтобы привести мысли в порядок.

Не помогает.

По возвращении в дом мы вливаемся в легкий, привычный ритм. Сэйди и Фостер занимают кресла на веранде. Эмми скрывается на кухне, чтобы заняться обедом. Я загружаю себя колкой дров, хотя у нас их предостаточно.

Замах. Удар. Замах. Удар.

Она тоже все еще это чувствует.

Замах. Удар.

Ты мог бы ей сказать. Ты мог бы просто…

— Крю? — Я оборачиваюсь. Эмми стоит на веранде, обхватив себя руками, несмотря на теплую погоду.

— Обед почти готов. Но я, эм… — Она мнется. — Не мог бы ты помочь мне отодвинуть комод на минутку? Я уронила за него серьгу и не могу достать.

— Конечно.

Я откладываю топор и иду за ней в дом, остро реагируя на каждый шаг, на каждый вдох. Спальня маленькая – места хватает только на двуспальную кровать и комод – и когда я подхожу к тяжелой дубовой мебели, Эмми не отходит.

— С какой стороны?

— С правой. Она упала в угол.

Я берусь за край комода и отодвигаю его от стены, ножки со скрежетом скользят по отполированному полу. Она протискивается в щель и, пригнувшись, начинает искать.

— Вижу… секунду… — Мгновение спустя Эмми выпрямляется, сжимая серьгу в пальцах. — Нашла, — выдыхает она.

Но никто из нас не двигается.

Я зажал ее в ловушку.

Ее спина прижата к комоду, я – перед ней. Запах кокоса и чего-то сладкого.

— Крю. — Ее голос дрожит.

— Эмми.

— Это… нам нужно…

— Знаю.

Она делает шаг вперед, и теперь мы стоим лицом к лицу в узком пространстве между комодом и стеной. В считанных сантиметрах друг от друга.

— Я больше так не могу, — слышу я собственный голос.

— Не можешь что?

— Это. Притворяться. Вести себя так, будто я не… — Я резко выдыхаю. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я хочу того, на что не имею права. Каждый раз, когда ты уходишь, мне приходится сдерживать себя, чтобы не пойти следом. Я все закончил, потому что думал, что так будет правильно, но это убивает меня, Эмми. Ты меня убиваешь.

Возможно, это самые длинные предложения, которые она когда-либо от меня слышала. И почему-то я еще не закончил.

— Крю…

— Я знаю, что я не тот, кто тебе нужен. Я знаю, что не могу дать тебе нормальную жизнь. И если ты скажешь мне сейчас уйти, я уйду. — Мои руки дрожат. — Просто скажи слово, и я уйду, и мы больше никогда не будем об этом говорить.

Тишина.

Самая долгая тишина в моей жизни.

А затем Эмми поднимает руки, берет мое лицо в ладони и тянет меня к себе.

Поцелуй начинается мягко. Неуверенно. Как вопрос.

И когда я не отстраняюсь, она отвечает – прижимаясь ближе, ее руки скользят вверх по моей груди и ложатся туда, где бьется сердце. Интересно, чувствует ли она, как бешено оно колотится. Интересно, понимает ли она, что она и есть тому причина.

Эмми целует меня снова, и я забываю каждую причину, по которой держался от нее подальше. Мой мозг – обычно такой громкий, такой настойчивый – полностью замолкает. Есть только она. Тепло ее рта. Тот тихий звук, который она издает, когда я наконец-то отвечаю на ее поцелуй. Это самый тихий момент в моей жизни и самый громкий. Человеческий «Ксанакс».

— Не уходи, — шепчет она между поцелуями. — Не смей уходить.

— Никогда. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба дрожим. — Больше никогда. Обещаю.

— Ты разбил мне сердце, знаешь ли.

— Знаю. Прости. Мне так жаль.

— Хорошо. — Она целует меня снова, на этот раз нежнее. — Тебе придется многое загладить.

— Скажи как. Я сделаю все, что угодно.

Эмми слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и то, что я вижу в ее глазах, разрывает мне сердце.

Несмотря на все, через что я заставил ее пройти.

— Просто не бросай меня, — шепчет она. — Не отталкивай меня снова. Даже когда будет тяжело. Даже когда твой мозг прикажет тебе бежать.

— Не буду.

— Обещай мне.

— Обещаю.

Она улыбается – той яркой, красивой улыбкой, по которой я скучал месяцами, – и снова тянет меня к себе.

Когда мы наконец выходим из спальни – раскрасневшиеся, растрепанные, держась за руки, – Фостер бросает на нас один взгляд и радостно вопит: — Мать твою, давно пора!

Сэйди лишь ухмыляется.

— Я рассчитываю быть подружкой невесты. Это не обсуждается.

Но мне все равно. Пусть празднуют. Пусть весь мир знает.

Я закончил убегать.

Я закончил бояться.

Я именно там, где и должен быть.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ

Крю

Обед – это пытка.

И не из-за еды – Эмми приготовила сэндвичи с каким-то модным айоли, и они просто потрясающие. Пытка в том, чтобы сидеть напротив нее за маленьким кухонным столиком, пока Фостер и Сэйди сидят по бокам, и притворяться, что я не хочу утащить ее обратно в спальню и закончить начатое.

Она мне совсем не помогает.

Каждый раз, когда Фостер отворачивается, ее нога находит мою под столом. Ее лодыжка касается моей икры. Ее пальцы касаются моей голени. Когда я передаю ей чипсы, ее пальцы задерживаются на моих чуть дольше, чем нужно.

— Итак, — говорит Сэйди, ухмыляясь с невероятно довольным видом. — Вы двое кажетесь… более расслабленными.

— У нас все отлично, — говорит Эмми. Сама невинность.

— Отлично. Ну да. — Сэйди переглядывается с Фостером. — Вы пробыли в той спальне минут двадцать.

— Комод был тяжелым.

— Ну-ну.

Под столом рука Эмми ложится мне на бедро. Я давлюсь сэндвичем.

— Ты там в порядке, Дженсен? — спрашивает Фостер, даже не пытаясь скрыть веселье.

— В порядке, — выдавливаю я. — Не в то горло попало.

Эмми сжимает мое бедро. Я ее убью. Сразу после того, как поцелую снова.

После обеда Фостер предлагает сыграть в карты.

Я бы предложил ему пойти прогуляться к обрыву, но только в мыслях. Вслух я говорю «конечно» как человек, который вовсе не сходит медленно с ума.

Мы играем в покер. Обычно я хорош в покере – умею читать людей, просчитывать шансы, сохранять невозмутимое лицо. Сегодня же я едва могу вспомнить, какая комбинация старше, потому что Эмми сидит рядом, так близко, что наши плечи соприкасаются каждый раз, когда она тянется за картами.

— Повышаю. — Она бросает фишки в центр, затем поворачивается ко мне с этими огромными ореховыми глазами. — Ты в деле?

В каком деле? — хочу спросить я. — В игре? В твоей постели? В твоей жизни?

— Я в деле.

Она улыбается. Это сокрушительно.

Я проигрываю три раздачи подряд.

— Сегодня ты сдаешь позиции, — замечает Фостер. — Интересно, почему.

— Заткнись.

Эмми смеется, и от этого звука у меня щемит в груди. Я скучал по ее смеху. Я скучал по ней всей.

Я сбрасываю карты и резко встаю.

— Мне нужно подышать воздухом.

— Я пойду с тобой, — отзывается Эмми, уже поднимаясь.

— О, даже не сомневаюсь, — бормочет Сэйди, и Эмми бросает ей в голову покерную фишку.

Веранда дарит нам примерно сорок пять секунд уединения.

Я затягиваю Эмми за угол дома, прижимаю к бревенчатой стене и целую так, как хотел весь день. Она тут же тает в моих руках, комкая в кулаках мою фланелевую рубашку, из ее горла вырывается тихий стон.

— Нам нужно остановиться, — выдыхает она мне в губы.