За окном просыпается город. Где-то в Нью-Йорке моя жена вот-вот выйдет на телевизионную площадку, чтобы рассказать о своей кулинарной книге нескольким миллионам людей, и она будет великолепна, а после она напишет мне сорок семь сообщений из-за кулис, как делает это всегда, запыхавшаяся, с чувством облегчения и уже раздумывающая о том, что приготовить на ужин, когда вернется домой.

А здесь говорящая фиолетовая лошадка только что привела убедительный аргумент в пользу блинчиков.

Это моя жизнь.

Я потратил тридцать лет, возводя стены вокруг нее, держа все под контролем, просчитанным и безопасным, в ужасе от мысли, что желать чего-то хорошего – значит потерять это. А потом появилась Эмми Маршалл, подписала семнадцатистраничный договор не читая, и начисто разрушила каждую стену, которую я когда-либо строил. Кирпичик за кирпичиком. Печенье за печеньем. По одному обязательному сеансу объятий за раз.

Никогда не думал, что у меня будет все это. Правда. Я занес это в категорию «не для меня» вместе с оптимизмом и верой в то, что все может закончиться хорошо.

Но вот он я. В слишком маленькой кровати. С дочерью, которую я буду защищать ценой своей жизни.

— Я скучаю по мамочке, — шепчет она в темноту.

— Я тоже, — признаюсь я, притягивая ее поближе. Наверное, сильнее, чем следовало бы. Но Эмми – мой человек. Я чувствую, что мне не хватает половины меня, когда ее нет. — Клем.

— Ммм.

— Еще пять минут. А потом мы встаем и печем блинчики.

Она хлопает меня по руке маленькой ладошкой.

— Хорошо, папочка.

Я закрываю глаза.

Еще пять минут.

(глава относится к середине книги, когда Эмми и Крю еще не встречались по-настоящему)

ТО, С ЧЕМ Я НЕ МОГУ ПОМОЧЬ

Крю

Звук начинается в 9:47 вечера.

Я знаю это, потому что машинально проверяю время, как и все остальное. Тихий, ровный гул. Механический. Доносящийся из-за двери Эмми.

Я откладываю папку с делом.

Что она там делает?

Первая профессиональная мысль: электроинструмент. Последние две недели она говорила о том, чтобы повесить в своей комнате полку, зеркало или какую-то декоративную штуку из интернета, для которой нужен кронштейн. Я сказал, что сделаю это. Она ответила, что справится сама. Я предупредил, что в этом здании металлические стойки каждые сорок сантиметров, и если она хоть раз промахнется, то слижет биту и, скорее всего, вырвет кусок гипсокартона.

Она ответила: — Я сама разберусь.

Я встаю.

Гул продолжается. Ровный. Жужжащий.

Она же поранится.

Гул продолжается.

Я пересекаю коридор и дважды стучу.

— Эмми? Все в порядке?

— Я в норме! — отзывается она. Сразу же. Слишком быстро.

— Что ты делаешь?

Пауза.

— …Ничего.

— Ты явно что-то делаешь. Я же слышу.

— Это… Я просто… — Еще одна пауза. — Я кое с чем разбираюсь.

— С полкой?

— Ага.

Я хмуро смотрю на дверь.

— Эмми, сейчас 9:47 вечера.

— Полкам плевать, который час.

— Давай я помогу.

— Мне не нужна помощь. — В ее голосе слышится паника.

— Ты говорила то же самое про штангу для шторки в ванной, и мне пришлось перекрашивать стену.

— Ладно, но тут другое, у меня все под… — Стук. Глухой звук. — …контролем. У меня все под контролем.

Я опираюсь рукой о дверной косяк. Жужжание прекратилось.

— Ты звучишь так, будто запыхалась.

— Я В ПОРЯДКЕ.

— Ты на стремянке? Потому что если ты на стремянке и тебя никто не подстраховывает…

— Никакой стремянки.

— Тогда на чем ты…

— Крю. — Ее голос доносится сквозь дверь с невероятным, натянутым терпением. — Уверяю тебя, это то, с чем ты не можешь помочь.

— Это невозможно. Я исключительно полезен.

— Только не в этом.

— Испытай меня.

Долгая пауза.

— Это… личный проект.

Я обдумываю это.

— Какой такой личный проект требует электроинструментов в 9:47 вечера?

Последовавшая за этим тишина кажется странной. Долгой. Наконец она снова подает голос.

— А кто говорил про электроинструменты?

— Я слышал жужжание.

— Это… — Эмми замолкает, затем слегка нервно усмехается. — Это был не электроинструмент.

— Тогда что?

Еще одна пауза. На этот раз длиннее.

— Крю, мне нужно, чтобы ты поверил мне, когда я скажу, что этот разговор должен закончиться прямо сейчас.

— Я не понимаю, что происходит.

— Я знаю. — В ее голосе слышится искреннее страдание. — Я знаю, что не понимаешь.

— Тебе больно?

— Я испытываю нечто прямо противоположное боли.

— Тогда почему ты не открываешь дверь?

— Потому что! — Секундная заминка. — Потому что это будет неловко.

— Я видел, как ты за один день дважды въехала задом в один и тот же парковочный автомат.

— Это ДРУГОЕ…

— Я видел, как ты чихнула в собственную пасту. — Я склоняю голову.

— Я болела…

— Я видел, как ты оказалась запертой снаружи квартиры в одном полотенце, Эмми. Дважды. Что может быть более…

— КРЮ. — Ее голос понижается, становясь одновременно сгорающим от стыда и твердым. — Иногда. У женщин. Есть личные вещи. Которые они используют. В личных целях. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Между нами повисает очень долгая тишина, пока мой мозг отчаянно пытается завестись.

— …О.

— Да.

— Значит, это не полка.

— Это не полка.

— И никакого электроинструмента.

— В традиционном понимании – нет.

— Ясно. — Я делаю шаг назад от двери. Мой голос звучит на удивление ровно для человека, чей мозг только что стерли подчистую. — Я пожалуй… Я просто…

— Ага.

— Вернусь на диван.

— Отличная идея.

— Хорошо поговорили.

— Просто фантастически.

Я отступаю по коридору с тем, что осталось от моего достоинства, а осталось не так уж много. Сажусь на диван. Беру папку с делом. Кладу обратно.

Мгновение спустя из-за ее двери снова раздается гул.

Я снова беру папку. Слова не значат ровным счетом ничего. Это просто набор символов. Я читаю одно и то же предложение четыре раза и усваиваю ноль процентов, потому что мой мозг, очевидно, решил, что сейчас стоит думать ровно об одной вещи, и в обозримом будущем он будет думать исключительно о ней.

Эмми находится по ту сторону этой стены.

С каким-то личным приспособлением…

Я с предельной аккуратностью кладу папку на журнальный столик и смотрю в потолок. Она сказала, что испытывает нечто противоположное боли. Она сказала это так, словно все было очевидно, словно я должен был сразу все понять, а я не понял, потому что стоял там, искренне переживая за несущие стены, а теперь я на этом диване, она в той комнате, и стена между нами не такая уж толстая.

Я осознаю это так четко, как никогда раньше не осознавал наличие стены.

Остановись, — мысленно говорю я себе.

Она твоя соседка по квартире.

Она твоя фальшивая девушка.

Она взрослая женщина с абсолютно приватной личной жизнью, а ты будешь сидеть здесь, читать материалы дела и не думать о…

Гуле.

Я давлю основаниями ладоней на глаза.

Мерфи запрыгивает ко мне, кружится на месте и усаживается прямо на мою папку.

— Не надо, — говорю я ему.

Он медленно моргает один раз и отворачивается.

Спустя еще одну мучительную минуту гул прекращается.

Внезапная тишина почему-то давит еще сильнее.

Я долго смотрю в потолок, уже зная, что сегодня ночью я вряд ли буду спать спокойно.

Во-первых, должна сказать, что было невероятно увлекательно сделать местом действия книги Техас – штат, который я люблю всем сердцем после десяти лет жизни здесь. Было весело писать сцены в Брокен-Боу. Кто знает – тот поймет!

Но боже мой! Эта книга! Она захватила мою жизнь. Мой разум. Мой рацион. Я была одержима Крю и Эмми, и мне нравилось абсолютно все в процессе написания этой истории. Мне нравилось наблюдать, как Крю раскрывается, растет и чувствует себя все более неуютно. А Эмми – это та самая подруга, о которой мечтает каждая из нас. Болтливая, веселая и всегда приходит с печеньем.