Я ничего не отвечаю. Мне вообще не следовало ему об этом рассказывать.

— Теперь она встречается с другим, — наконец произношу я. — С каким-то шеф-поваром по имени Рис.

Фостер замолкает, играя желваками. Ему есть что еще сказать.

— Она живет дальше. И это хорошо. Так она и должна поступить. — Я снова беру молоток, смотрю на гвоздь, который собирался вбить. — Она заслуживает того, кто сможет дать ей то, чего она хочет. Семью, детей, полноценную жизнь. Она заслуживает того, кто не…

— Не что? Не сломан? — Голос Фостера теперь звучит мягче. — Крю. Мы все сломаны. Это не дисквалифицирующий фактор для любви. Это просто значит быть живым человеком.

— Я не просто сломан. Я… — Я с трудом подбираю слова. — Она хочет воскресные ужины, рождественские утренники и полный дом детей, устраивающих бардак. Она хочет нормальной жизни. Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я даже не знаю, как эта нормальность выглядит.

— Значит, ты научишься. Вместе с ней.

— А если не смогу? Что, если я попытаюсь, облажаюсь и сделаю ей еще больнее, чем уже сделал? — Я качаю головой. — По крайней мере, так все чисто. Она может двигаться дальше. Найти кого-то получше.

— Кого-то вроде повара Риса?

Это имя ощущается как нож между ребрами.

— Да, — выдавливаю я. — Кого-то вроде него.

Фостер долго молчит. Затем откладывает молоток и садится на ступеньки крыльца, глядя на деревья.

— Знаешь, что я думаю? — произносит он. — Я думаю, ты так сильно боишься, что тебя бросят, что предпочитаешь уходить первым. Я думаю, ты убедил себя, что это благородно – защитить ее от самого себя, хотя на самом деле это просто трусость.

— Спасибо за поддержку.

— Я здесь не для того, чтобы поддерживать твои херовые решения. Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полный кретин. — Он бросает на меня взгляд. — Эта девушка – лучшее, что когда-либо с тобой случалось. А ты отпустил ее, потому что слишком боялся узнать, останется ли она.

Эти слова бьют куда-то глубоко, туда, куда я старался не заглядывать.

— Слишком поздно, — отвечаю я. — Эмми уже живет дальше.

— Одно свидание – это не «живет дальше». Одно свидание – это попытка отвлечься от мудака, который разбил ей сердце. — Фостер встает, отряхивая джинсы. — Еще не слишком поздно, Крю. Но будет, если ты продолжишь прятаться здесь, строя дом, в которой никогда не будешь жить, и притворяясь, что в порядке, хотя на самом деле разваливаешься на части.

Я не отвечаю. Просто смотрю на доски под своими ногами, на вбитые мной гвозди – осязаемое доказательство работы, на которое я могу указать и сказать: это сделал я. Я это починил.

Если бы только все было так просто.

Остаток дня мы работаем в тишине. Крыльцо приобретает форму – доска за доской, гвоздь за гвоздем. Что-то целое, рождающееся из чего-то сломанного.

Какая-то часть меня хочет, чтобы с людьми все было так же просто.

Какая-то часть меня хочет вырвать из себя все прогнившие детали и заменить их чем-то новым, чем-то достойным девушки, в которую я влюбился.

Не потому, что меня кто-то заставил. Не потому, что так было положено по договору.

А потому, что она заслуживала большего, чем тот человек, которым я был. Большего, чем тот человек, которым я все еще являюсь.

Но я не умею быть кем-то другим.

И некоторые вещи, будучи однажды сломанными, невозможно починить с помощью молотка и гвоздей.

———

В ту ночь я лежу на голом полу дома – мебели пока нет, только спальный мешок и фонарь – и смотрю в потолок.

Через окна мне видны звезды. Тысячи звезд, такие яркие и четкие, какими они никогда не бывают в Далласе.

«Иногда их видно с моего балкона», – сказал я ей однажды. — «Поздно ночью, когда большая часть города спит».

Интересно, смотрит ли Эмми сейчас на небо.

Интересно, думает ли она обо мне вообще, или уже заменила меня кем-то, с кем все не так чертовски сложно.

Интересно, знает ли су-шеф Рис, какой кофе она пьет, или то, что она плачет над рекламой бумажных полотенец, или что фальшиво напевает себе под нос, когда тестирует новые рецепты.

Интересно, научится ли он читать ее так, как научился я – каждое изменение настроения, каждую невысказанную потребность.

Интересно, позволит ли она ему.

Мой телефон вибрирует. Я достаю его – связь едва ловит на одно деление – и вижу сообщение от Фостера.

Фостер: Еще не слишком поздно.

Я долго смотрю на эти слова.

Затем откладываю телефон и закрываю глаза.

Но я не сплю.

ПОПЫТКА ЗАБЫТЬСЯ

Эмми

На маминой кухне пахнет воскресеньем, хотя сегодня только суббота – в духовке запекается мясо, на столешнице остывает свежий хлеб, а на плите томится то, что наверняка окажется лучшим супом в моей жизни.

— Итак. — Она ставит передо мной чашку чая и опускается на стул напротив. — Ты меня избегаешь.

— Я тебя не избегаю.

— Эммелин. Ты пропустила два воскресных ужина и ответила ровно на три из сорока семи моих сообщений.

— Ты написала сорок семь сообщений?

— Я волновалась. — Она размешивает чай, не сводя с меня глаз, которые всегда замечали слишком многое. — Что с тобой происходит?

Я обхватываю ладонями теплую кружку. Я неделями со страхом ждала этого разговора.

— Мы с Крю расстались.

Слова повисают в воздухе. Мамина ложка замирает.

— Что?

— Мы больше не вместе. Уже… пару недель.

— Пару недель? — Ее голос срывается на высокие ноты. — И ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Я не знала, как… — Я пристально смотрю на стол. — Все сложно.

— Что случилось? Он что-то натворил? Обидел тебя? — В ней просыпается материнский инстинкт защитницы. — Потому что мне плевать, сколько тактических аттестаций он прошел, я поеду в Даллас и…

— Мам. Он ничего не сделал. Правда. Просто… ничего не вышло.

Она долго молчит. Когда я наконец поднимаю на нее глаза, на ее лице больше нет злости. Только разочарование. И почему-то от этого еще хуже.

— Он мне очень нравился, — тихо говорит она.

— Я знаю.

— Твоему отцу он тоже пришелся по душе. А ты ведь знаешь, как он относится к парням, которых ты приводишь в дом.

— Знаю, мам.

— Он был своим, Эмми. Для нашей семьи. Для тебя. — Она медленно качает головой. — Я видела, как он смотрел на тебя за воскресным ужином. Как будто ты была единственным человеком в комнате. Как будто не мог до конца поверить, что ты настоящая.

Мое горло сжимает спазм.

— Мам, пожалуйста…

— Я просто говорю. Такое не так-то легко найти.

— Знаю, что нелегко. — Я делаю глоток чая, по большей части ради того, чтобы просто чем-то занять руки. — Но все кончено. Я пытаюсь жить дальше.

— И как именно?

— Вообще-то, у меня сегодня свидание. Сэйди решила меня свести кое с кем. Его зовут Рис. Он су-шеф.

Мама оживляется, но я вижу, что это напускное.

— О. Что ж. Это… это хорошо, милая. Тебе стоит снова начать ходить на свидания.

— Да.

— Он хороший?

— Сэйди говорит, что да.

— Хорошо. Это хорошо. — Она кивает, но снова принимается размешивать чай, глядя куда-то вдаль. — А что насчет Крю?

— А что насчет него?

— Он… он ни с кем не встречается?

Я едва не смеюсь.

— Нет, мам. Он не из тех, кто ходит по свиданиям.

— Тогда что он делает? Он в порядке?

Вопрос застает меня врасплох. Она спрашивает не из праздного любопытства – она спрашивает, потому что ей действительно не все равно. Потому что Крю сидел за ее обеденным столом, хвалил ее жаркое и терпеливо сносил допросы моего отца о своей службе, и каким-то образом за один-единственный вечер Линда Маршалл решила, что теперь этот парень находится под ее опекой.