— Дом.

— Нет. Не только дом. — Он сглатывает. — Ты, Эмми. Ты – то, ради чего я все это строил. Ты и есть то постоянное. А дом был просто тренировкой.

Я не могу дышать.

— Я знаю, что не силен в этом. В словах, в эмоциях, в том, чтобы быть человеком, который заслуживает кого-то вроде тебя. — Он лезет в карман. — Но я также знаю, что никогда в жизни не был ни в чем так уверен.

Он достает маленькую бархатную коробочку.

— Крю…

— Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас. Если… если ты не готова. Но я хотел, чтобы ты знала… — Он открывает коробочку, и внутри лежит кольцо. Простое. Красивое. Идеальное. — Я хотел, чтобы ты знала: я с тобой до конца. На столько, на сколько ты меня примешь. До конца наших жизней, если ты мне позволишь.

Я плачу. Реву в три ручья, слезы текут по лицу, окончательно уничтожая то, что осталось от моего макияжа.

— Это вопрос? — выдавливаю я.

— Эмми Маршалл. — Он делает вдох. — Ты выйдешь за меня?

Я смотрю на него – на этого красивого, сломленного, невыносимо замечательного парня. На того, кто научил меня, что любовь не требует идеальности. Она требует присутствия – снова и снова, даже когда это чертовски трудно.

— Да, — говорю я. — Да, да, да.

На его лице расцветает улыбка – искренняя, от которой в уголках глаз собираются морщинки, превращая его в кого-то почти мальчишеского. Затем он надевает кольцо мне на палец. Оно садится идеально.

— Откуда ты узнал мой размер?

— Я измерил твой палец, пока ты спала.

— Это жутко.

— Это основательно. — Крю притягивает меня в свои объятия. — Есть разница.

— Правда?

— Наверное.

Я со смехом утыкаюсь ему в грудь, и он сжимает меня крепче. Где-то над нами появляются первые звезды, яркие и ясные, какими они бывают только здесь, вдали от города.

— Я люблю тебя, — говорю я ему.

— И я тебя люблю. — Он целует меня в макушку. — А теперь пошли. Это шампанское само себя не выпьет.

Мы спускаемся к пирсу, держась за руки, и устраиваемся на пледе. Он открывает шампанское – крайне неуклюже, пена льется во все стороны, заставляя нас обоих смеяться, – и наполняет два бокала.

— За твою книгу, — произносит он, поднимая бокал.

— За нас, — парирую я.

— За нас, — соглашается Крю.

Мы пьем. Целуемся. Затем ложимся на плед и смотрим на звезды над головой. Моя голова покоится у него на груди, его рука обнимает меня, а кольцо сверкает на моем пальце при каждом движении. Это бриллиант на гладком золотом ободке. Скромное, идеальное – в точности такое, каким я его себе всегда представляла.

— Крю?

— М-м?

— Моя мама просто сойдет с ума.

Он смеется.

— Знаю. Я попросил у твоего отца разрешения еще в прошлом месяце. Он все это время хранил секрет. Думаю, это далось ему нелегко.

— Ты просил у отца разрешения?

— Я хотел сделать все правильно.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него.

— Ты действительно нечто, Крю Дженсен.

— Я стараюсь. — Он проводит пальцем по моей щеке. — Я очень стараюсь ради тебя.

— Тебе не нужно стараться. Тебе просто нужно быть рядом.

— Я здесь. — Он снова тянет меня вниз, прижимая к своему боку. — И я никуда не уйду.

Мы лежим так очень долго, окутанные друг другом, ночью и будущим, которое раскинулось перед нами.

Оно не идеально. И никогда таким не будет. Мы будем ссориться, преодолевать трудности, и будут дни, когда все покажется невозможным.

Но у нас также будет и это – звездный свет, шампанское и тихая уверенность в том, что мы выбрали друг друга.

И этого достаточно.

Этого более чем достаточно.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ПРЕРВАННЫЙ

Крю

Я просыпаюсь медленно, чего со мной обычно не бывает. Мои внутренние часы – безжалостная штука. Им плевать на выходные, праздники или на тот факт, что я не спал до двух часов ночи, занимаясь определенными… делами.

Но этим утром все иначе.

Этим утром я выныриваю из сна постепенно. Первое, что я осознаю – это тепло. Такое, которое проникает в самые кости, у которого есть сердцебиение. Второе – запах. Ваниль, кокос и что-то еще, неуловимое, что пахнет просто… ею.

Эмми.

Моя Эмми.

Она прижимается к моей спине, обнимает за талию, уткнувшись лицом между лопаток. Я чувствую ее дыхание сквозь тонкий хлопок футболки – теплое, медленное и ровное. Ее левая рука расслабленно лежит у меня на груди, и на кольцо падает лучик света из окна. Бриллиант скромный – она не хотела ничего большого, сказала, что будет цепляться им обо все на кухне, – но он есть. Настоящий. На ее пальце, потому что она сказала «да».

Я осторожно переворачиваюсь на спину, стараясь не разбудить ее, но во сне Эмми обладает пространственным восприятием самонаводящейся ракеты. Стоит мне пошевелиться, как она следует за мной – перекатывается на бок, прижимается щекой к моей груди и крепче обнимает меня. Из ее горла вырывается тихий, довольный звук. Едва заметное мычание. Я чувствую, как оно вибрирует на моих ребрах.

Я провожу пальцами по позвоночнику Эмми под ее ночной рубашкой. Вообще-то, это моя старая футболка с эмблемой академии, которую стирали столько раз, что она стала невероятно мягкой. Она сползла с одного плеча, и я чувствую тепло обнаженной кожи под кончиками пальцев.

— Который час? — бормочет Эмми мне в грудь, не открывая глаз.

— Еще рано.

— Насколько рано?

— Неважно. Сегодня суббота.

Один глаз открывается. Ореховый, затуманенный сном, с золотистыми крапинками, приглушенными в утреннем полумраке. Секунду она изучает меня, затем зевает, снова утыкается лицом мне в грудь и обхватывает меня еще крепче.

— Ты теплый. Останься.

— Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— На тебе кольцо, которое говорит о том, что я обещаю, Эм.

Она улыбается, прижимаясь к моей коже. Я чувствую эту улыбку – медленный изгиб губ, движение щеки.

Она приподнимает подбородок, и я знаю, чего она хочет, еще до того, как она попросит. Я подаюсь навстречу, прижимаясь к ее губам в медленном, неторопливом поцелуе.

— Утреннее дыхание, — предупреждает она, отстраняясь на пару сантиметров.

— Плевать.

Она усмехается и позволяет поцеловать себя снова, и на этот раз никто из нас не отстраняется.

В одну секунду поцелуй ленивый и нежный, ее пальцы поглаживают мою грудь, а мой большой палец очерчивает линию ее челюсти. В следующую – ее рука скользит вниз по моему животу, мое дыхание перехватывает где-то под ребрами, и вся ленивость испаряется, словно ее и не было.

Эмми двигается, перекидывая ногу, чтобы оседлать мои бедра, и одеяло собирается вокруг ее талии. Мои руки инстинктивно ложатся на ее бедра. Она теплая после сна, огромная футболка задралась, и под моими ладонями оказывается так много обнаженной кожи, что мой мозг просто… отключается.

Она наклоняется и целует меня глубже, ее язык скользит по моему в медленном ритме, от которого мои пальцы крепче сжимают ее бедра. Я сажусь, удерживая ее на коленях, и смена угла прижимает нас друг к другу так, что мы оба издаем низкий стон. Ее ноги смыкаются на моей талии, руки обвивают шею, и я держу ее так близко, что чувствую, как ее сердце бьется в такт моему.

Я стягиваю футболку через ее голову и отбрасываю куда-то за спину. Под ней ничего нет – только обнаженная кожа, веснушки и медальон, лежащий во впадинке на шее, – и мне приходится на секунду замереть, потому что вид Эмми Маршалл в утреннем свете нашего домика бьет по мне так же, как и всегда.

Как удар кулаком под дых.

— Хватит так пристально смотреть. — Ее щеки розовеют.

— Я не могу. — Я прижимаюсь губами к ее ключице, и она выгибается навстречу с тихим вздохом, который прошивает меня насквозь. Я не тороплюсь. Целую ее плечо. Спускаюсь ниже к ложбинке на груди. Веду губами по изгибу ее груди, отчего ее дыхание сбивается, а пальцы впиваются в мои плечи.