— Мистер Дженсен, должна сказать: вы один из самых дотошных партнеров, что бывали в моем кабинете.

— У него есть таблица, — сообщает Эмми.

Доктор Коли смеется.

— Давайте посмотрим на вашего ребенка, хорошо?

Она выдавливает гель на живот Эмми, и та морщится – он всегда холодный, она это ненавидит, – и я тянусь к ее руке. Она берет ее не глядя, на автомате. Наши пальцы сплетаются.

Датчик надавливает, экран заполняется помехами, а затем…

Вот оно. Появилась какая-то фигура. Мерцание. Отчетливо виден изгиб головы, тонкая линия позвоночника, быстрое биение сердца, эхом отдающееся в комнате.

— Вот ваш малыш, — говорит доктор Коли. — Размеры в норме. Хорошее сердцебиение – 152 удара. Сильное.

Хватка Эмми на моей руке становится крепче.

Я пристально смотрю на экран. Я уже видел это изображение раньше, на приеме в двенадцать недель, но тогда оно было абстрактным. Пятнышко. Сейчас я могу различить профиль – нос, лоб, что-то похожее на ручку, прижатую к подбородку. Теперь это ребенок.

Мой ребенок.

В моей груди происходит то, для чего у меня нет тактической схемы. Это не тревога, хотя и похоже. Это не страх, хотя он там тоже присутствует. Это нечто большее, чем и то, и другое, нечто, что заполняет все пространство между ребрами и давит изнутри.

— Вы хотите узнать пол? — спрашивает доктор.

Эмми смотрит на меня.

Я смотрю на нее.

— Да, — произносим мы одновременно.

Доктор Коли двигает датчиком, меняет угол. Изображение смещается.

— У вас девочка.

Девочка.

Эмми издает звук – тихий, надломленный, прекрасный звук – и прижимает свободную руку ко рту. По ее щекам уже текут слезы.

Я не плачу. Правда. Я федеральный агент. Меня учили сохранять самообладание в условиях экстремального стресса.

Мое зрение затуманивается.

Ладно, может, я немного и плачу.

— Девочка, — шепчет Эмми, сжимая мою руку так сильно, что хрустят костяшки. — Крю. Девочка.

Я подношу ее руку к губам и прижимаюсь к ее пальцам. Кольцо – ее помолвочное кольцо, теперь рядом с обручальным, – ловит свет от экрана.

— Девочка, — говорю я. Мой голос не похож на мой собственный. Он звучит так, словно принадлежит человеку, который никогда не ожидал оказаться здесь, в этой комнате, глядя на УЗИ своей дочери, пока девушка, которую он любит, плачет от счастья рядом с ним.

Он звучит так, словно принадлежит тому, кто получил все, о чем даже не подозревал, что имеет право мечтать.

Доктор Коли распечатывает для нас снимок и выходит из кабинета, чтобы дать нам минутку. Эмми садится, гель все еще на животе, слезы все еще текут, и она берет мое лицо в ладони.

— Эй, — говорит она. — Ты в порядке?

— Да. — Я накрываю ее руки своими. — У нас будет дочь.

— Будет. — Она улыбается так широко, что улыбка озаряет все ее лицо. — Она будет вить из тебя веревки.

— Наверное.

— Абсолютно точно.

Я издаю смешок. Он получается сдавленным. Мне плевать.

— Моя мама сойдет с ума от радости, — шепчет она.

— У твоей мамы уже два года как готова доска в «Пинтересте» для детской. Она во всеоружии.

— В лесном стиле.

— Очень со вкусом.

Эмми смеется, а я наклоняюсь вперед и целую ее – нежно, медленно, моя рука лежит на ее животе, там, где растет наша дочь. Сердцебиение все еще эхом отдается в моем мозгу, ровное и сильное.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на Эмми. Внимательно ее рассмотреть. У нее на животе гель, а по щекам размазана тушь.

Она – это все.

— Я люблю тебя, — говорю я. Не потому, что этого требует момент. Просто потому, что это правда, а я потратил слишком много лет, скрывая правду, и больше так делать не собираюсь.

Она прижимается своим лбом к моему.

— И я тебя люблю, агент Дженсен.

За пределами этой комнаты ее мать уже мысленно переделывает дизайн детской. Фостер будет просто невыносим. Мерфи будет в ярости из-за того, что потеряет свое место на кровати.

Я жду всего этого с нетерпением.

Крю

Дом кажется другим, когда Эмми в отъезде. Она как солнечный свет, заполняющий комнату – вы сразу замечаете, когда он исчезает.

Я проверяю телефон. 6:42 утра в Далласе. А значит, 7:42 в Нью-Йорке.

От нее уже есть сообщение:

Эмми: Меня сейчас стошнит. Студия ТАКАЯ ОГРОМНАЯ. Я выгляжу как ненормальная. Я ведь выгляжу как ненормальная?

Затем фотография. Она стоит перед панорамным окном на фоне горизонта Манхэттена, одетая в то самое синее платье, которое примеряла как минимум шесть раз в прошлый вторник, прежде чем я окончательно уселся на кровать и заявил, что она выглядит великолепно во всех нарядах, что привело к целой истории, из-за которой она на двадцать минут опоздала на ужин с Сэйди.

Эмми выглядит потрясающе. Она выглядит так, словно находится именно там, где должна быть.

Я печатаю в ответ:

Крю: Ты выглядишь идеально. Хватит сомневаться в себе. Иди и становись знаменитой.

Три точки. Затем:

Эмми: Я люблю тебя. Обними мою малышку.

Я кладу телефон экраном вниз на столешницу, наливаю себе кофе и стою с минуту на кухне, которая кажется слишком большой без нее.

Мерфи сидит на табурете в углу и осуждающе на меня смотрит.

— Даже не начинай, — говорю я ему.

Он медленно моргает один раз и отводит взгляд.

В 6:45 я иду по коридору в маленькую спальню с желтыми шторами, которые выбрала Эмми, и светящимися в темноте звездами на потолке, которые мы наклеили в субботу днем прошлым летом. Я толкаю дверь.

Клементина уже наполовину проснулась – именно так она всегда и просыпается: постепенно, с подозрением, словно решая, стоит ли возвращение в сознание таких усилий. Ей четыре. У нее медовые волосы Эмми, мои серые глаза и абсолютное нежелание никуда торопиться, которое она, судя по всему, выработала сама.

— Привет, букашка. — Я сажусь на корточки рядом с ее кроватью. — Пора вставать.

Она моргает, глядя на меня, и обдумывает эту информацию.

— Папочка, — говорит она. Очень серьезно.

— Да?

— У тебя сейчас очень важное дело.

Я осматриваю комнату. Ничего явно не случилось.

— Какое же?

Она приподнимает край одеяла и хлопает по узкой полоске матраса, сантиметрах в двадцати, рядом с собой.

— Ты должен меня обнять.

Что-то в моей груди екает. Острое, тихое чувство, похожее на смесь благодарности и недоверия.

Я смотрю на нее. На ее растрепанные волосы, серьезное выражение лица и маленькое желтое одеяло с уточками, которое Линда прислала из какого-то бутика в Остине и без которого Клементина ни разу не засыпала.

— Это и есть мое важное дело? — спрашиваю я.

— Да. — Она снова хлопает по матрасу. — Давай.

Я – агент ФБР ростом метр девяносто три. Но я еще и ее папа, поэтому втискиваюсь в односпальную кровать без лишних раздумий.

Дочь немедленно зарывается в мой бок, прячет голову у меня под подбородком и натягивает одеяло с утками на нас обоих с сосредоточенной решимостью, которая, я абсолютно уверен, досталась ей от меня.

— Так, — заявляет она. — Мне приснился сон.

— Рассказывай.

— Там была лошадка.

— Какая лошадка?

— Фиолетовая. — Она произносит это так, словно это очевидно, будто все уважающие себя лошади – фиолетовые. — И она умела разговаривать.

— И что же она сказала?

Клементина очень тщательно это обдумывает.

— Она сказала… что мы должны съесть блинчики на завтрак.

— Лошадка так и сказала?

— Говорящая фиолетовая лошадка, папочка. — Пауза. — Она была очень умная.

Я прижимаюсь губами к ее макушке и замираю на мгновение. От нее пахнет лавандовым шампунем, которым Эмми моет ей волосы во время купания.