Он замирает.

— Ты хочешь добавить физический аспект к нашему соглашению.

— Боже, из твоих уст это звучит так романтично.

— Эмми.

— Я просто говорю. — Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринужденно, словно мое сердце не готово выпрыгнуть из груди. — Ты горячий, я не слепая, и нам все равно нужно продать эту легенду твоему боссу. С таким же успехом мы могли бы получить от этого удовольствие.

В его взгляде что-то меняется. Появляется едва сдерживаемый голод.

— Это плохая идея.

— Наверняка.

— Это все усложнит.

— Только если мы сами это позволим. — Я выдерживаю его взгляд. — Мы оба взрослые люди. Мы можем сохранить все в непринужденном ключе. Друзья с фиктивными привилегиями.

Его рука поднимается и замирает возле моего лица, словно он борется сам с собой.

Я подаюсь навстречу его ладони.

Его рука ложится на мою щеку, теплая и уверенная, и я вижу, как рушится остаток его сопротивления.

— Только физически, — говорит Крю. — Ничего больше.

— Ничего больше, — соглашаюсь я.

Скорее всего, это ложь. Где-то глубоко внутри, думаю, мы оба это знаем.

Но прямо сейчас, когда его рука на моем лице, а губы в нескольких сантиметрах от моих, я просто не могу заставить себя волноваться об этом.

— Я хочу снова поцеловать тебя, — произносит он низким, хриплым голосом. — Не для тренировки. Не потому, что кто-то смотрит. Просто потому, что я этого хочу.

— Ладно, — тихо отвечаю я, и мой голос полон желания.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

НЕИЗВЕДАННОЕ

Крю

— Только физика, — говорю я. — Ничего больше.

— Ничего больше, — соглашается Эмми.

И затем я снова целую ее, потому что могу, потому что она разрешила, потому что если я не поцелую ее прямо сейчас, то реально сойду с ума.

На вкус она как мескаль, лайм и что-то сладкое. Ее руки комкают мою футболку, притягивая ближе, и я охотно поддаюсь. С жадностью. Мой мозг – обычно такой шумный, так настойчиво перебирающий все возможные варианты и исходы – блаженно и пугающе затих.

Есть только это. Только она.

Я веду ее спиной вперед, пока она не упирается в кухонную столешницу и не издает тихий стон, от которого мое самообладание дает трещину. Я крепко сжимаю ее бедра, и она выгибается мне навстречу.

— На диван, — выдавливаю я сквозь поцелуй.

Ее глаза темнеют.

— Да.

Я с легкостью подхватываю ее, Эмми обвивает ногами мою талию, и я несу ее через всю квартиру, не отрываясь от ее губ. Выходит неуклюже и неловко, я задеваю ее плечом дверной косяк, бормоча извинения прямо ей в губы, но она лишь смеется и держится крепче.

Я сажусь на диван, а она устраивается у меня на коленях, оседлав меня, и эта новая поза возвышает ее надо мной, заставляя смотреть вниз. Она главная.

Я никогда раньше не позволял никому управлять собой.

— Привет, — шепчет она.

— Привет.

Эмми берет мое лицо в ладони и снова целует. В этот раз мягче. Медленнее. Изучает очертания моего рта, будто в ее распоряжении все время мира. Ее большие пальцы очерчивают мои скулы, челюсть, шрам на брови. Нежно. Так невыносимо нежно.

Я не знаю, что делать с этой нежностью.

Я кладу руки ей на бедра – это безопасная территория, – но Эмми ерзает у меня на коленях, прижимаясь сильнее, и я чувствую жар ее тела сквозь джинсы. Мои пальцы непроизвольно впиваются в нее.

— Так нормально? — мурлычет она мне в губы.

— Угу.

— А так? — Она плавно двигает бедрами, медленно скользя своим центром прямо по растущей выпуклости в моих джинсах.

Я издаю звук, которого никогда раньше не издавал – что-то среднее между стоном и судорожным выдохом, – и чувствую, как она улыбается.

— Приму это за «да».

Она делает это снова. И снова. Задавая ритм, от которого я сжимаю ее бедра так сильно, что могут остаться синяки, а моя голова откидывается на спинку дивана.

— Эмми…

— Знаю. — Она целует мою челюсть, шею. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Не думай ни о чем.

Не думать? Легче сказать, чем сделать, когда вся моя жизнь сводилась к размышлениям, анализу, подготовке. Но когда она двигается на мне, когда ее рот обжигает мою шею, думать становится невозможно.

Ее руки скользят вверх по моей груди, по плечам, зарываются в волосы, и я содрогаюсь от этого прикосновения.

— Тебе нравится? — Ее пальцы слегка царапают мою кожу головы.

— Да, — это самое внятное, что я могу выдавить.

Она прижимается сильнее, и я подаюсь навстречу. Трение сводит с ума, но его недостаточно, мне нужно больше, мне нужно…

— Черт, — выдыхаю я. — Эмми, я…

— Я с тобой. — Она страстно целует меня, ее язык скользит по моему, и она продолжает двигаться. Продолжает тереться об меня. Джинсовая ткань между нами – это одновременно и пытка, и спасение.

Ее губы переходят на мою челюсть. На шею. Она находит местечко прямо под кадыком и нежно посасывает, а мои бедра непроизвольно дергаются, сильнее прижимаясь к ней.

— Прости, — выдавливаю я. — Я…

— Не извиняйся. — Она отстраняется, ловит мой взгляд. — Мне нравится осознавать, что я так на тебя влияю.

Влияю. Мягко сказано. Я трещу по швам, а мы оба все еще полностью одеты.

— Можно?.. — Ее пальцы скользят под край моей футболки, и ладони ложатся на мой пресс.

Я киваю, и она тянет ткань вверх. Я помогаю ей снять футболку через голову, а затем она смотрит на меня так, будто заворожена тем, что видит.

— Боже, Крю. — Ее ладони скользят по моей груди, изучая, очерчивая рельеф мышц, россыпь шрамов, о которых я никогда не рассказывал. — Ты…

— Какой?

— Красивый, — говорит Эмми просто, как нечто само собой разумеющееся. Как констатацию факта. Никто раньше меня так не называл.

Она наклоняется и целует мою ключицу. Затем ниже, в самый центр груди. Затем еще ниже, ее губы прокладывают дорожку вдоль грудины.

Я не знаю, куда деть руки. Я кладу их ей на бедра, мягко сжимая, и она довольно мычит.

— Твоя очередь, — говорю я. — Можно я…

— Да. — Эмми уже хватается за свою футболку, стягивая ее через голову прежде, чем я успеваю закончить вопрос.

На ней простой хлопковый бюстгальтер. Светло-голубой. Ничего вычурного. И это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел.

— Ты пожираешь меня глазами, — шепчет она.

— Знаю.

— Все нормально? То, что я…

— Эмми. — Я беру ее лицо в ладони, заставляя посмотреть мне в глаза. — Ты великолепна. Ты должна это знать.

Она закусывает губу.

— Я знаю, что я не… то есть у меня есть недостатки, и мой живот…

— Идеальный, — заканчиваю я за нее. Затем целую. Жестко. Пытаясь вложить в этот поцелуй все, что не могу сказать словами. Потому что она действительно такая.

Когда я отстраняюсь, она часто дышит.

— А теперь твоя очередь перестать извиняться, — говорю я.

Эмми неуверенно смеется.

— Справедливо.

Я снова целую ее, в этот раз медленнее, и позволяю своим рукам исследовать. Изгиб ее талии. Мягкую округлость бедер. Теплую кожу живота, который она только что критиковала, а я хочу боготворить.

Она снова начинает двигаться, теперь прижимаясь ко мне с большей уверенностью, и я чувствую ее жар даже сквозь два слоя джинсов. Мои руки скользят к ее ягодицам, я прижимаю ее к себе еще крепче, задавая ритм.

— Крю. — Ее голос стал ниже.

Я делал это раньше. Мне знакома механика. Но это никогда не ощущалось так – неистово и нежно одновременно, ее тихие стоны удовольствия перестраивают что-то в моем мозгу.

— Можно мне их снять? — Я касаюсь пояса ее джинсов.

— Да.

Мои руки дрожат, когда я расстегиваю пуговицы. Она замечает – конечно же, замечает – и накрывает мои ладони своими. Потом приподнимается ровно настолько, чтобы стянуть джинсы, а затем снова забирается ко мне на колени в одном белье – светло-голубом, в тон, – и смотрит на меня с таким доверием, что в горле встает ком.