Тот же бежевый диван. Те же абстрактные картины на стенах, в которых я так ничего и не понял. Та же коробка бумажных салфеток на столике, к которой я ни разу не прикоснулся. Это постоянство раньше успокаивало меня – еще одна вещь, на которую я мог рассчитывать, еще один якорь в мире, который казался вечно нестабильным.

Сегодня это кажется просто знакомым. И этого достаточно.

— Вы кажетесь другим, — замечает доктор Рейес. Она миниатюрная женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и чутьем на ложь, которое может посоперничать с чутьем любого следователя ФБР. — Что-то изменилось.

— Возможно.

— Не хотите объяснить?

Я смотрю на абстрактную картину – синие и золотые завитки, которые могут изображать океан, а могут и вовсе ничего не изображать.

— Сегодня вечером я веду Эмми на свидание.

— Вашу соседку.

— Да.

— Ту самую, с которой вы все оборвали, потому что были убеждены, что испортите ей жизнь.

Я морщусь.

— Не обязательно формулировать это именно так.

— А как бы вы предпочли, чтобы я это сформулировала?

— Не знаю. Менее точно.

Доктор Рейес едва заметно улыбается. Она работает моим психотерапевтом достаточно долго, чтобы оценить мой особый стиль уклонения от ответов.

— Так что же изменилось?

Что изменилось? С чего мне вообще начать?

— Мы ездили в мой дом в лесу, — медленно произношу я. — Тот, что в Оклахоме. Я достроил его, и она уговорила меня устроить новоселье. Приехали друзья. Мы провели выходные вместе, и я… — Я провожу рукой по волосам. — Я больше не мог притворяться. Что не хочу ее. Что я не…

Слово застревает у меня в горле.

— Что вы не… что? — мягко подсказывает доктор Рейес.

— Не влюблен в нее.

Эти слова повисают в воздухе. Я никогда раньше не произносил их вслух – ни при Фостере, ни при Эмми, ни даже самому себе. Но сейчас, сидя в этом кабинете, где я постепенно учился разрушать стены, возведенные вокруг себя, они кажутся правильными.

— Это серьезный шаг, — говорит доктор Рейес.

— Я знаю.

— И каково это? Произнести это вслух?

Я обдумываю вопрос.

— Чертовски страшно. Но еще… — Я ищу нужное слово. — Правильно. Это кажется правильным.

— А сегодняшнее свидание? На что вы надеетесь?

— На этот раз я хочу сделать все по-человечески. Никаких притворств. Никаких договоренностей. Только я и она, и мы попытаемся понять, может ли это быть по-настоящему.

— А вы верите, что может?

Месяц назад я бы ответил отрицательно. Месяц назад я был убежден, что слишком сломлен, слишком испорчен, слишком фундаментально неспособен быть тем, кто ей нужен. Я бы перечислил все причины, почему у меня не может этого быть – мое ОКР, моя тревожность, мои травмы, моя неспособность подпускать к себе людей.

— Я начинаю верить, — говорю я. — Верить, что это может стать реальностью.

Доктор Рейес медленно кивает.

— Это прогресс, Крю. Значительный прогресс.

— Это не ощущается как прогресс. Это ощущается так, словно я собираюсь прыгнуть со скалы в надежде, что внизу окажется вода.

— Именно так и ощущается уязвимость. Вы всю жизнь возводили стены, чтобы защитить себя. Решение опустить их – решение впустить кого-то – требует смелости.

— Или глупости.

— Иногда они выглядят одинаково. — Она откидывается на спинку кресла. — Могу я поделиться одним наблюдением?

— А я мог бы вас остановить?

— Нет. — Еще одна едва заметная улыбка. — Когда вы впервые пришли ко мне, вы находились в режиме выживания. Каждое решение, каждая рутина, каждые отношения – или их отсутствие – были направлены на минимизацию рисков. На то, чтобы обезопасить вас от той боли, которую вы пережили в детстве.

Я киваю. В этом нет ничего нового. И все же неприятно слышать, как она говорит об этом так прямолинейно. Грустный, одинокий мальчик стал грустным, одиноким мужчиной.

— Но безопасность – это не то же самое, что жизнь, — продолжает доктор Рейес. — И, думаю, где-то по пути вы начали это понимать. Дом, который вы построили. Дружба, которую вы поддерживали. А теперь – Эмми. — Она делает паузу. — Вы больше не просто выживаете, Крю. Вы выбираете жизнь. И это дорогого стоит.

Я смотрю на ковер с комком в горле.

— Страх никуда не исчезнет, — произносит доктор Рейес. — Не полностью. У вас все равно будут моменты, когда мозг будет приказывать вам бежать, защищаться, отталкивать людей до того, как они смогут уйти. Но теперь у вас есть инструменты. Стратегии. И, что еще важнее, у вас есть доказательства того, что вы можете справляться со сложными вещами и выходить победителем.

— Доказательства?

— Ваш дом. Ваша карьера. Два года непрерывной терапии. — Она не сводит с меня глаз. — Вы больше не тот человек, который вошел в этот кабинет, Крю. Вы проделали огромную работу. Вы заслужили право желать чего-то.

Желать чего-то – опасно. Эта старая мысль всплывает автоматически, как рефлекс, как шрам, который так до конца и не зажил.

Но, может быть, доктор Рейес права. Возможно, я так долго защищал себя от потерь, что забыл подумать о том, что могу обрести.

— А что, если я все испорчу? — Вопрос звучит тише, чем я планировал.

— Значит, испортите. Сделаете выводы. И попробуете снова. — Она склоняет голову. — Что бы вы сказали той версии себя, которая в восемнадцать лет покинула систему приемных семей? Тому парню, у которого не было никого и ничего?

Я думаю о том пацане. Злом. Испуганном. Убежденном в том, что его в принципе невозможно любить, что внутри него сломано что-то такое, что уже никогда не починить.

— Я бы сказал ему, что дальше будет лучше, — тихо произношу я. — Что когда-нибудь у него будет своя квартира. Работа, в которой он хорош. И люди, которым на него не плевать. — Я с трудом сглатываю. — Я бы сказал ему, что он не так одинок, как ему кажется.

— А что бы вы сказали ему о любви?

Вопрос попадает куда-то в самую глубь.

— Я бы сказал ему… — Мой голос срывается. Я прочищаю горло и пробую снова. — Я бы сказал ему, что он этого заслуживает. Даже если пока сам в это не верит. Даже если ему понадобится тридцать лет, чтобы понять, как ее принять.

Доктор Рейес на мгновение замолкает. Когда она заговаривает, ее голос звучит мягко: — Так почему вы не можете сказать себе это сейчас?

У меня нет ответа.

Или, возможно, он есть, просто я не готов произнести его вслух. Черт, что-то попало в глаз. Я усиленно моргаю и делаю резкий вдох.

— Крю. — Она подается вперед. — Вы всю жизнь верили, что не достойны того, что есть у других людей. Дома. Семьи. Любви. Но убеждения – это не факты. Это просто истории, которые мы рассказываем сами себе, – а истории можно переписать.

Я думаю об Эмми. О том, как она смотрит на меня, словно я достоин этого взгляда. О том, как она осталась, даже когда я отталкивал ее. О том, как она заставляет меня хотеть стать лучше – не потому, что меня недостаточно, а потому, что заставляет меня поверить в то, что я способен на большее.

— Я хочу ее переписать, — признаюсь я. — Хочу верить, что могу получить все это.

— Тогда начните с этого. Начните с желания. — Доктор Рейес улыбается – на этот раз искренне. — И посмотрим, куда это вас приведет.

Я выхожу из ее кабинета с такой легкостью на душе, какой не испытывал уже несколько месяцев.

Страх все еще на месте – вероятно, он останется со мной навсегда. Сомнения в себе и тревога. Но под всем этим есть кое-что еще. Что-то подозрительно похожее на надежду.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ (ПО-НАСТОЯЩЕМУ)

Крю

Я планировал тактические операции с меньшей тщательностью, чем это свидание.

Урок самообороны забронирован – отдельный зал в спортзале Бюро, 19:15. Ради этого мне пришлось попросить Родригеса об одолжении.

Столик на восемь вечера в ресторане с фермерскими продуктами. Эмми как-то упомянула его несколько месяцев назад, когда тестировала рецепты и жаловалась на качество местных ингредиентов. Наверное, она и не помнит, что говорила это. А я помню все.