Его голос ровный. Слишком ровный. Как будто он произносит реплики, которые заучивал по дороге домой.

— С самого начала предполагалось, что это временно. Мы оба знали, на что шли.

Крю долго смотрит на меня, и я вижу это – трещину в броне, внутреннюю борьбу в его глазах. Какая-то часть его хочет взять свои слова обратно, прижать меня к себе, сказать, что ему жаль.

Но затем стены снова воздвигаются.

— Эмми…

— Не надо. — Я поднимаю руку, делая шаг назад. — Ты выразился предельно ясно. Это была деловая сделка, и теперь она завершена. Благодарю за профессионализм, агент Дженсен.

Он снова вздрагивает от этой официальности. Отлично. Надеюсь, ему больно.

Я прохожу мимо него к своей спальне, и он меня не останавливает. Не тянется ко мне. Не говорит ничего из того, что я так отчаянно хочу услышать.

Я закрываю за собой дверь и стою в темноте, ожидая, когда придут слезы.

Их нет. Пока нет.

Я просто чувствую опустошение. Словно меня выскоблили изнутри ложкой, как дыню, не оставив ничего, кроме звенящей пустоты.

По ту сторону двери я слышу шаги Крю. Звук закрывающейся двери его спальни. Квартира погружается в тишину.

Я сползаю по стене и сажусь на пол, подтянув колени к груди и глядя в никуда.

Я думала, мы строим что-то настоящее.

Я думала, он тоже начал это чувствовать – то, как мы подходим друг другу, как квартира становилась настоящим домом, когда мы оба были в ней, то, как он иногда смотрел на меня, словно я была для него величайшей драгоценностью.

Но я была лишь пунктом в договоре. Средством достижения цели.

И теперь цель достигнута.

Мерфи скребется в дверь, жалобно мяукая. Я впускаю его, и он тут же забирается ко мне на колени, прижимаясь пушистой головой к моему подбородку.

— Эй, приятель, — шепчу я.

Он мурлычет.

И, наконец, появляются слезы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ДОМ ПОД РЕМОНТ

Крю

Домик в ужасном состоянии.

Восемьдесят квадратных метров гнилого дерева, разбитых окон и крыши, которая протекает в четырех разных местах. Предыдущий владелец – пожилой мужчина, умерший два года назад, – позволил ему прийти в упадок, и его дети были счастливы избавиться от этого дома за цену, которая должна была бы насторожить.

Но я все равно его купил.

Он находится в трех часах езды от Далласа, затерянный в лесах неподалеку от Брокен-Боу, штат Оклахома. Никакой сотовой связи. Никаких соседей. Ничего, кроме сосен, тишины и постройки, требующей столько работы, что я мог бы потратить следующее десятилетие на ремонт и все равно не закончить.

В этом-то и весь смысл.

Я взмахиваю молотком, вбивая гвоздь в новые доски крыльца, которые сейчас укладываю. Удар отдается в руке резкой, приносящей удовлетворение болью. Замах. Удар. Замах. Удар. Ритм, в котором я могу раствориться.

Прошло пять недель с тех пор, как я все закончил с Эмми.

Пять недель жизни в одной квартире, когда мы расходились в коридоре как чужие. Пять недель ее закрытой двери, раздельных приемов пищи и тишины, такой плотной, что она ощущается как физическое присутствие.

Пять недель наблюдения за тем, как она живет дальше, словно я вообще ничего не значил.

Три дня назад я слышал ее разговор по телефону с Сэйди. Я не подслушивал, просто наливал воду на кухне, а ее дверь была приоткрыта, и голос разносился по коридору.

«Его зовут Рис. Он су-шеф в том новом заведении в Маккинни. Мы идем на свидание в субботу».

Рис. Су-шеф. Тот, кто, вероятно, умеет общаться с людьми, умеет быть теплым, открытым и эмоционально доступным. Тот, кто не вздрогнет, когда она к нему потянется. Тот, кто сможет дать ей все, чего она заслуживает.

Я стоял тогда на темной кухне со стаканом воды в руке и чувствовал, как внутри меня что-то надломилось.

Затем я вернулся в свою комнату и начал собирать сумку для поездки в Оклахому.

Замах. Удар. Замах. Удар.

— Знаешь, когда ты сказал, что купил дом, я представлял себе что-то чуть менее… аварийное.

Я поднимаю глаза. Фостер пробирается через заросший двор: в одной руке упаковка пива, в другой – пакет с сэндвичами. На нем джинсы и ботинки, которые выглядят совершенно новыми – вероятно, купленные специально для этой поездки.

— Я говорил тебе, что он требует ремонта.

— Ты сказал, что он требует ремонта. Но ты не упоминал, что он сложится как карточный домик от одного сильного порыва ветра. — Фостер поднимается по наполовину готовым ступеням крыльца и осматривается. — Господи, Крю. Это место – одна сплошная прививка от столбняка, которая только и ждет своего часа.

— У дома крепкий каркас.

— У него есть каркас, и на этом все. Как скелет. Мертвый скелет дома. — Он ставит пиво и сэндвичи. — Пожалуйста, скажи мне, что внутри получше.

— Внутри еще хуже.

Фостер толкает входную дверь и заглядывает внутрь. Я наблюдаю за выражением его лица, пока он осматривается: покоробившиеся половицы, половина из которых прогнила насквозь. Кухня, на которой почти не осталось шкафов. Камин в углу крошится, в оголившейся трубе виднеется птичье гнездо. На потолке, словно синяки, расплываются пятна от воды, в воздухе стоит запах плесени и гниения.

— Это что, дыра в полу?

— Прошлой зимой пробрались еноты. На следующей неделе мне привезут фанеру.

— А кухня?

— Предыдущий владелец разломал шкафы на дрова. Насколько я могу судить.

Фостер поворачивается ко мне, и на его лице читается нечто среднее между ужасом и жалостью.

— Крю. Это не дом под ремонт. Это дом под снос.

— У него крепкий каркас, — повторяю я.

— Ты продолжаешь это повторять, но я не вижу каркаса. Я вижу место преступления.

Я указываю на пиломатериалы.

— Нужно закончить крыльцо. Потом я буду менять окна.

— Сегодня?

— Сегодня только начало.

Фостер качает головой, но берет молоток. Какое-то время мы работаем в тишине – он следует моим указаниям, изредка задавая вопросы о замерах и технике. Он не совсем бесполезен в ручном труде, но явно чувствует себя комфортнее за рабочим столом или в погоне за подозреваемыми, чем выполняя физическую работу.

— Итак, — говорит он наконец. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет.

— Отлично. Но мы все равно об этом поговорим. — Фостер криво вбивает гвоздь, чертыхается и вытаскивает его. — Прошло больше месяца, Крю. Выглядишь как дерьмо. Ты почти не спишь – не отрицай, я вижу мешки у тебя под глазами. А теперь ты забрался в такую глушь и строишь дом, как какой-то постапокалиптический отшельник.

— Я его не строю. Я его ремонтирую.

— И это единственное, что ты понял из всего, что я сейчас сказал?

Я откладываю молоток.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал, Фостер?

— Я хочу, чтобы ты признал, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы ты перестал наказывать себя – и ее – за то, что вовсе не обязательно должно быть кончено.

— Все кончено.

— Потому что ты так решил. — Он полностью поворачивается ко мне. — Эмми не уходила, Крю. Она не просила тебя все заканчивать. Ты сам это сделал. Ты пустил все под откос до того, как у нее появился шанс…

— До того, как у нее появился шанс сделать это самой. — Слова звучат резче, чем я планировал. — Я знаю, чем это заканчивается, Фостер. Я видел этот сценарий десятки раз. Люди сближаются, они видят, что скрывается под поверхностью, и уходят. Все уходят.

— Она не все.

— Тебе-то откуда знать.

— Я знаю, что она смотрела на тебя так, словно ты для нее весь гребаный мир. Я знаю, что она изучила твои привычки, твои заскоки и твои травмы, и она не сбежала. Она осталась.

— Из-за договора.

— Да в задницу этот договор! — Фостер вскидывает руки. — Ты думаешь, она сворачивалась калачиком на том диване вместе с тобой из-за бумажки? Ты думаешь, она обнимала тебя после кошмаров из-за какого-то пункта?