— Это так. Абсолютно не осуждающий. — Губы Крю дергаются. — Твоя очередь. Чего бы тебе хотелось, но ты боишься попросить?

Этот вопрос бьет в самое больное место. Я задумываюсь – серьезно задумываюсь.

— Чтобы меня выбрали, — наконец говорю я. — Не просто приняли. Не просто я была удобной. А по-настоящему выбрали, и не кого-то, а именно меня. Со всем моим хаосом, беспорядком и избыточностью. — Я смеюсь, но смех выходит более дрожащим, чем мне хотелось бы. — Это тоже звучит жалко.

— Вовсе нет.

— Какой самый импульсивный поступок ты совершал в своей жизни? — спрашиваю я, уводя наш разговор от этой тяжести в груди.

— Добавил пункт о девушке, пока ты сидела в моей гостиной.

Он даже рассмеялся.

— И это было импульсивно? Это был документ на семнадцать страниц с цветовыми закладками!

— Добавление самого пункта было импульсивным. Остальной документ был готов заранее.

Теперь смеюсь я, смеюсь по-настоящему, а Крю улыбается – той редкой, мягкой улыбкой, которая преображает все его лицо, – и я думаю, что так могло бы быть. Так могло бы быть у нас.

Если бы это было по-настоящему.

Мы еще час обмениваемся вопросами. Глупыми: любимый фильм (он выбирает «Крепкий орешек», что неудивительно), худшее свидание в жизни (у меня было с парнем, который привел с собой мать), самый неловкий момент (у него – когда он случайно толкнул не того человека во время тренировки). Серьезными: о чем больше всего жалеешь, что бы ты в себе изменил, какой бы ты хотел видеть свою жизнь через десять лет.

К тому времени, как звенит таймер духовки, мне кажется, что я его знаю. По-настоящему знаю. Парня, скрывающегося за всеми этими стенами, правилами и защитными механизмами.

И он мне нравится. Видит Бог, он мне очень нравится.

———

Ужин проходит идеально.

Стейки получаются настолько нежными, что тают во рту, фокачча – золотистой и воздушной, шоколадное суфле – горячим и насыщенным. Крю ест так, словно в его жизни никогда не было домашней еды – и я с грустью осознаю, что, скорее всего, так оно и есть. Во всяком случае, не такой. Не приготовленной с любовью и вниманием кем-то, кто хотел его накормить. Хотел убедиться, что он чувствует заботу и тепло.

— Это невероятно, — произносит он с набитым фокаччей ртом.

— Правда?

— Это самое вкусное, что я когда-либо ел.

— Ты говоришь так только потому, что сам помогал готовить.

— Я говорю так, потому что это правда. — Он смотрит на меня через стол, и от чего-то в его взгляде у меня перехватывает дыхание. — Спасибо, Эмми.

— За что?

— За это. За… — Крю неопределенно взмахивает рукой. — За все это.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто улыбаюсь и краду немного его картофельного пюре.

Позже, когда посуда вымыта, а остатки еды убраны в аккуратно подписанные контейнеры, мы снова оказываемся на диване. По телевизору идет какой-то фильм, который ни один из нас толком не смотрит. Мерфи растянулся на наших коленях, словно пушистый мост.

Я не помню, как уснула.

В одну минуту я смотрю на ползущие по экрану титры, а в следующую – моргаю, просыпаясь в тусклом свете заставки телевизора, моя голова покоится на плече Крю, его рука свободно обнимает меня. Мы сплелись так, что это должно было бы казаться неловким, но это не так.

Мне нужно отодвинуться. Уйти в свою постель. Установить между нами дистанцию, пока это не начало казаться тем, чем не является.

Но вместо этого я закрываю глаза.

Меня будит звук – низкий, гортанный стон, от которого кровь стынет в жилах.

— Крю? — Я сажусь, дезориентированная, сердце бешено колотится. В квартире темно, телевизор выключился сам по себе. — Крю, что…

Он неподвижно лежит рядом со мной, все его мышцы напряжены. Его дыхание прерывистое, поверхностное. А потом он снова издает этот звук – и я понимаю, что это не стон. Это всхлип. Отчаянный, животный, полный первобытного ужаса.

— Крю, проснись. — Я хватаю его за плечи и трясу. — Тебе снится сон. Это просто сон.

Его руки сжаты в кулаки, челюсти стиснуты так сильно, что я слышу скрежет зубов. Он где-то далеко – в каком-то ужасном месте, куда я не могу дотянуться.

— Крю! — Я сжимаю его плечи, встряхивая. — Проснись. Пожалуйста, проснись. Ты в безопасности. Ты дома. Ты…

Его глаза распахиваются. Дыхание сбито, кожа влажная от пота, зрачки расширены до предела.

— Эй. — Я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня. — Это я. Это Эмми. Все хорошо. Ты в своей квартире. Ты в безопасности.

— Эмми? — Его голос дрожит.

— Я здесь. Я рядом.

Он долго смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается. А затем что-то внутри него ломается, и он утыкается лбом мне в плечо, все его тело бьет дрожь.

— Прости, — выдавливает он. — Прости, я…

— Не извиняйся. Не смей извиняться. — Я обхватываю его руками, крепко прижимая к себе. — Все хорошо. Я держу тебя. Ты в порядке.

Мы сидим так очень долго. Я обнимаю его. Он позволяет мне его обнимать.

В конце концов, дрожь утихает. Его дыхание выравнивается. Но он не отстраняется, а я его не отпускаю.

— Хочешь поговорить об этом? — тихо спрашиваю я.

— Нет.

— Хорошо.

— Это было… — Крю замолкает и сглатывает. — Спасибо, что разбудила меня.

— Конечно. — Я касаюсь его челюсти, глажу по щеке. — Ты как?

Он коротко кивает.

— Можно мы посидим в обнимку еще несколько минут?

Я улыбаюсь.

— Конечно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СНЯТО С ПОВЕСТКИ

Крю

— Дженсен. В мой кабинет.

Голос Дэниелса разносится по всему офису, и я вскакиваю со стула прежде, чем успеваю об этом подумать. Фостер бросает на меня вопросительный взгляд из-за своего стола, вскинув брови. Я пожимаю плечами. Без понятия.

Путь до кабинета Дэниелса кажется длиннее обычного. Мой мозг уже прокручивает сценарии – что-то случилось по делу Маркетти? Я упустил что-то в отчетах? Появилась новая оценка угроз, которую я еще не видел?

Я стучу по дверному косяку.

— Садись. — Дэниелс указывает на стул напротив своего стола.

Он улыбается, что бывает крайне редко. Дэниелс не улыбается, если только кого-то не повышают или не арестовывают.

Я сажусь.

— Перейду сразу к делу. — Он откидывается в кресле, соединив кончики пальцев домиком. — Вакансия в Анкоридже закрыта.

Я моргаю.

— Сэр?

— Паттерсон согласился. Видимо, ухватился за эту возможность. Семья его жены родом из Фэрбанкса. — Он пренебрежительно машет рукой. — Суть в том, что вопрос снят с повестки. Ты остаешься в Далласе.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать его слова.

Остаюсь в Далласе.

Никакого перевода. Никакого нового города, новых врачей, новых правил. Не нужно начинать все с нуля.

Я должен чувствовать облегчение. Это то, чего я хотел, то, ради чего плел интриги, манипулировал и добавил пункт о девушке в договор с соседкой по квартире. Это победа.

Так почему же в животе такое чувство, будто он залит бетоном?

— Это… хорошие новости, сэр.

— Еще бы. — Дэниелс изучает меня тем самым цепким взглядом, который сделал его одним из лучших следователей в Бюро. — Должен сказать, Дженсен, еще пару месяцев назад я не был в тебе уверен. Ты был натянут как струна. Половина отдела боялась с тобой заговорить.

— Я знаю о своей репутации, сэр.

— Но в последнее время… — Он склоняет голову. — Ты изменился. Стал больше открытым. Меньше похож на парня, который готов оторвать кому-нибудь руку за слишком громкое дыхание.

— Я не…

— Это все та девушка, да? — Его улыбка становится шире. — Эмми.

От того, как ее имя звучит из его уст, у меня в груди что-то сжимается.

— Она… хорошо на меня влияет, — выдавливаю я.

— Еще бы. Фостер говорит, что ты начал уходить с работы вовремя. Ешь нормальную еду. Черт возьми, он сказал, что на прошлой неделе ты напевал в лифте.