Она смеется – неожиданно и со слезами на глазах.

— Это уж точно.

Снова тишина. Она теребит нитку на одеяле, не смотря на меня.

— Крю?

— Да?

— Ты когда-нибудь хотел этого? Детей. Жену. Семью.

Вопрос бьет под дых.

Хочу ли я детей? Я никогда не позволял себе думать об этом. Детям нужна стабильность. Терпение. Умение быть рядом, быть мягким и эмоционально открытым. Детям нужно, чтобы вы не вздрагивали от неожиданных прикосновений, не испытывали потребности проверять замки по четыре раза перед сном и не срывались в пике наихудших сценариев каждый раз, когда что-то идет не по плану.

Детям нужно, чтобы вы были тем человеком, каким я себя никогда не считал. А жена? Ну, может быть. Может, когда-нибудь, но я совершенно не готов быть чьим-то мужем.

— Не знаю, — признаюсь я. — Никогда не думал, что из меня выйдет что-то путное.

— Почему?

— Потому что я… — Я неопределенно указываю на себя. — Это я. Я не особо приспособлен для семейной жизни.

Эмми наклоняет голову, разглядывая меня.

— Ты нашел мою грелку меньше чем за две минуты. Сделал мне чай, хотя я не просила. Ты добровольно сидишь на моей кровати, хотя я знаю, что от этого у тебя в голове, наверное, все зудит, потому что на этот случай нет никаких протоколов.

— Протокола на этот случай точно нет.

— И тем не менее ты здесь. — Она протягивает руку и нежно касается моей ладони.

Эти слова проникают глубоко внутрь, туда, куда я никого не пускаю. Я вспоминаю свое детство – череду приемных семей, нестабильность, неуверенность в том, где я окажусь и с кем буду. Я думаю о том, как яростно защищала бы любого ребенка от подобных переживаний.

— Может быть, — говорю я и с удивлением понимаю, что почти не кривлю душой. — Я никогда толком не позволял себе думать об этом.

— Почему?

— Потому что хотеть чего-то – опасно, — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их остановить. — Когда ты чего-то хочешь, это могут отнять. Проще ничего не хотеть.

Эмми долго молчит.

— Это очень грустно, Крю.

— Знаю.

— Ты заслуживаешь того, чтобы чего-то хотеть.

Я смотрю на нее – небрежный пучок, мое украденное худи, еще не высохшие слезы на щеках – и думаю обо всех вещах, которых начал хотеть с тех пор, как она въехала.

— Может быть, — повторяю я.

Эмми сжимает мою руку.

— Иди сюда, — говорю я, и слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Что?

— Ты сказала, что тебе помогает, когда ты не одна. И нам все равно нужно обниматься. Так что давай… — Я неловко машу рукой. —Устраивайся поудобнее.

Она двигается медленно, будто ждет, что я передумаю. Но я не передумываю. Я сползаю чуть ниже, поправляю подушки, и вот Эмми уже прижимается к моему боку, держа грелку у живота и положив голову мне на грудь, а моя рука обнимает ее… и…

Это совсем другое.

Это не обязательные объятия с таймером и четкими правилами, куда класть руки. Это она, свернувшаяся калачиком рядом со мной в постели. Ей больно. На ней моя толстовка. И я обнимаю ее, потому что хочу этого, а не потому, что так написано в каком-то договоре.

Осознание этого должно вызывать панику. Но я подавляю в себе эти чувства.

— Все нормально? — тихо спрашивает она.

— Да. — Не думая, я прижимаюсь губами к ее макушке. — Все нормально.

Некоторое время мы молчим, пока Эмми не спрашивает: — Крю?

— М-м?

— Почему ты так добр ко мне?

Вопрос застает меня врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… — Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Этого нет в договоре. Ухаживать за мной, когда я такая отвратительная, когда у меня все болит и я плачу из-за бумажных полотенец. Ты не обязан этого делать.

— Я знаю, что не обязан.

— Так почему делаешь?

Потому что ты заботишься обо мне каждый день, а я не знаю, как сказать «спасибо».

Потому что от мысли о том, что тебе больно, а я ничего с этим не делаю, меня физически тошнит.

Потому что в какой-то момент твой комфорт стал для меня важнее собственного.

Ничего из этого я не говорю. Вместо этого я произношу: — Потому что ты сделала бы для меня то же самое.

Эмми на мгновение затихает. Затем снова прижимается головой к моей груди и шепчет: — Да. Сделала бы.

Мы остаемся так надолго. Грелка тихо гудит. Мерфи мурлычет. Дыхание Эмми постепенно выравнивается, когда напряжение покидает ее тело.

— Крю? — бормочет она сквозь сон.

— Да?

— У тебя отлично получается.

— Что именно?

— Заботиться о людях. — Она зевает. — Тебе стоит делать это чаще.

Я не знаю, что на это ответить. Никто никогда не говорил, что я умею заботиться о людях. Я хорош в тактической оценке. В анализе угроз. В том, чтобы держать эмоции под контролем.

Но это – держать кого-то в объятиях, быть рядом, дарить уют без лишних просьб – это нечто новое.

И самое пугающее – это то, насколько мне это нравится.

— Просто отдыхай, — говорю я ей. — Я буду здесь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Через несколько минут Эмми засыпает, прижимаясь ко мне своим теплым и тяжелым телом.

Мне следовало бы высвободиться. Пойти поужинать. Соблюдать личные границы.

Вместо этого я притягиваю ее ближе и закрываю глаза.

Всего на пару минут.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

РАЗГОВОР

Крю

В квартире Фостера пахнет сигарами и плохими решениями.

— Ты снова улыбаешься, — Родригес указывает на меня покерной фишкой. — Уже третий раз за вечер. Что с тобой, блядь, такое?

— Я не улыбаюсь.

— Еще как улыбаешься. — Стейли делает ставку, не отрывая взгляда от моего лица. — Это жутко. Прекрати.

— Я никогда не улыбаюсь.

— Именно. — Фостер с набитой рукой раздает карты. — Вот почему так странно, когда ты улыбаешься.

Я придаю лицу нейтральное выражение, но, судя по всему, уже поздно. Все четверо – Фостер, Родригес, Стейли и Джош – смотрят на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Это из-за той девушки, да? — спрашивает Джош. — Соседки по квартире. Эмми.

— Это… — Я замолкаю. Собираюсь с мыслями. — Мы просто…

— Если ты еще раз скажешь «взаимовыгодное соглашение», я запущу в тебя этой бутылкой. — Фостер берет свои карты. — Ты сам не свой с тех пор, как она переехала. Признай это.

— Это неправда.

— Ты принес печенье на брифинг на прошлой неделе.

— Она напекла слишком много. Я просто поступил практично.

— Вчера ты напевал в лифте.

— Я не…

— Напевал, Дженсен. На людях. — Родригес качает головой. — Я вообще не знал, что ты умеешь петь.

Я смотрю в свои карты. Пара семерок. Не очень.

— Вы все несете чушь.

— Мы просто наблюдательны. — Стейли бросает пару фишек. — Ну, знаешь, как нас учили. Федеральные агенты и все такое.

— Она идет тебе на пользу, — говорит Фостер, и за его поддразниванием чувствуется искренность. — Что бы там ни происходило – притворство, правда, сложности – она идет тебе на пользу. С ней тебе легче.

Легче.

Я не чувствую этого. Такое ощущение, будто я стою на краю обрыва, наблюдая, как из-под ног осыпается земля, а все остальные почему-то видят человека, наслаждающегося видом.

— Повышаю. — Я подталкиваю фишки в центр стола. — И я такой же, как всегда.

— Ну да, конечно. — Фостер уравнивает мою ставку. — Именно поэтому ты уходил с работы вовремя три дня подряд. Именно поэтому ты пообедал, а не пахал без перерыва. Именно поэтому…

— Мы можем просто играть в карты?

Парни переглядываются. Таким взглядом, который говорит: ладно, пока закроем тему, но разговор еще не окончен.

Игра продолжается. Я выигрываю две раздачи, проигрываю одну, сбрасываю на блефе, который обошелся бы мне в пятьдесят баксов. Обычное дело. Рутина. Мой мозг должен быть сосредоточен на картах, на шансах, на привычном комфорте стратегии и расчетов.