— Привет. — Она слабо улыбается мне. — Как работа?

— Что произошло?

— Ничего. Просто… — Она шевелится и морщится. — Женские дела. Все нормально.

Женские дела. Я не сразу понимаю, что она имеет в виду, а потом… ох.

Я абсолютно не представляю, что делать с этой информацией.

— Понятно. — Я стою в дверях как идиот. — Тебе нужно… что-нибудь?

— Все хорошо. Просто пережду. — Она еще сильнее сжимается вокруг подушки. — Извини, что не приготовила ужин. В холодильнике осталась паста, если ты…

— Плевать мне на ужин.

— Крю, я правда в порядке. Это бывает каждый месяц. Мне просто надо… — Она замолкает на полуслове, зажмуривается, и я вижу, как ее лицо искажается от боли, в которой нет ничего «нормального».

— Что помогает? — вопрос звучит куда более требовательно, чем я планировал. — Когда такое происходит. Что помогает?

Эмми непонимающе смотрит на меня.

— Что?

— Тебе больно. Должно же быть что-то, что облегчает боль. Тепло? Лекарства? Что тебе нужно?

— Я… — Она смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Эм. Я уже выпила ибупрофен. И где-то у меня есть грелка, но, кажется, она в коробке, которую я еще не разобрала.

— Где?

— Крю, тебе не обязательно…

— Где коробка?

Она неопределенно указывает в сторону гардеробной.

— Может, там? На ней написано «Кухонные принадлежности», но я точно упаковывала все как попало, так что…

Я уже иду туда, открываю дверь гардеробной и осматриваю стопку коробок, которые она до сих пор не разобрала. «Кухонные принадлежности». Нахожу ее, снимаю и начинаю рыться в беспорядочной куче кухонных полотенец, сломанном тостере и, кажется, целой коллекции необычных лопаточек.

— Ее там может и не быть, — говорит она. — Я правда не помню, куда…

Я поднимаю грелку.

— О. — Эмми почти улыбается. — Ты нашел.

— Куда ее включить?

— У кровати есть розетка, но, Крю, серьезно, не стоит…

Я уже включаю ее в розетку, уже запускаю нагрев, уже несу грелку к ней. Она берет ее с выражением растерянной благодарности на лице, прижимает к животу и вздыхает, ощущая тепло.

— Спасибо.

— Что еще?

— Что?

— Что еще помогает? — Я стою у ее кровати, опустив руки вдоль тела, чувствуя себя бесполезным, абсолютно беспомощным и отчаянно желающим хоть как-то все исправить. — Должно быть что-то еще.

Эмми на мгновение затихает, рассматривая меня с нечитаемым выражением лица.

— Иногда помогает чай. Имбирный, в шкафчике над плитой.

— Понял.

— И в дальнем кухонном ящике есть шоколад. Хороший, а не то пластилиновое дерьмо.

— Понял.

— И иногда… — Она колеблется. — Иногда помогает не быть одной. Но ты не обязан…

— Я сейчас вернусь.

Я иду на кухню, ставлю чайник и нахожу имбирный чай – у нее где-то тысяч девять разных сортов чая, но имбирный лежит в желтой коробке, ее легко заметить. Достаю ее любимую кружку, огромную, с нарисованным котом и надписью «Делаю что хочу».

Пока закипает вода, я стою на кухне и достаю телефон.

«Что помогает при менструальных болях», — ввожу я в строке поиска.

Результатов море. Тепло – так, это уже есть. Питьевой режим. Легкие движения, хотя Эмми явно не собирается двигаться. Магний. Темный шоколад – уже занимаюсь. Уют и эмоциональная поддержка.

Я пристально смотрю на последний пункт.

Уют и эмоциональная поддержка.

Я не свожу глаз с этих слов.

Я оказывал тактическую поддержку при стрельбе в общественных местах. Я обеспечивал материально-техническую поддержку межведомственных операций. Я прикрывал Фостера, когда он решил преследовать подозреваемого в торговом центре в рождественскую суматоху.

Но уют и эмоциональная поддержка? Это вне сферы моих навыков.

Я подумываю написать Фостеру. Он вырос с сестрами. Возможно, он знает, что делать. Но потом я представляю этот разговор: «Слушай, у Эмми месячные, и я не знаю, как помочь», — и уже слышу его хохот. Он же будет напоминать мне об этом до конца дней.

Я снова пишу в интернете.

«Как поддержать девушку во время месячных».

Результаты одновременно полезные и ужасающие. Судя по всему, я должен «признавать ее чувства», «проявлять физическую привязанность, не ожидая ничего взамен» и «просто слушать, не пытаясь ничего исправить».

Не пытаться исправить? Это идет вразрез со всеми моими инстинктами. Какой, к черту, в этом тогда смысл?

Весь смысл как раз в том, что я хочу все исправить.

Листаю дальше. В одной статье советуют «просто быть рядом и быть доступным». В другой рекомендуют «нежные прикосновения, например, погладить по спине или поиграть с ее волосами».

Я в жизни ничьими волосами не играл.

Еще в одной статье написано: «Спросите, что ей нужно, вместо того чтобы делать предположения».

Ладно, вот это я, пожалуй, смогу. В сборе разведданных я хорош.

Закипает чайник. Я наливаю чай, забираю шоколад из ящика и неловко замираю у изножья ее кровати, пока Эмми наблюдает за мной еще более округлившимися глазами.

— Можно…? — Я неловко указываю на свободное место рядом с ней.

— Ты хочешь лечь ко мне в кровать?

— Ты сказала, помогает не быть одной.

— Я не думала, что ты правда… — Она замолкает. Сглатывает. — Да. Ладно. Ты можешь… да.

Я скидываю обувь. Колеблюсь секунду, затем забираюсь на кровать и сажусь, прислонившись к изголовью, прямой как палка, абсолютно не понимая, куда девать руки и ноги.

Эмми смотрит на меня так, будто я только что показал фокус.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто… — Она качает головой. — Спасибо. За чай. И за грелку. И за… — Она показывает на меня, на кровать, на всю эту ситуацию. — За это.

— Тебе больно.

— Да, но большинство парней просто… не знаю. Оставили бы меня в покое. Сказали бы выпить обезболивающее и потерпеть.

— Это глупо. Тебе явно плохо.

— Это просто спазмы, Крю. Я же не умираю.

— Тебе больно, — говорю я. — Это имеет значение.

Эмми долго смотрит на меня, и на ее глаза наворачиваются слезы. О нет. Не надо… я не хотел…

— Извини. — Она вытирает лицо рукавом моего худи. — Гормоны. Когда я в таком состоянии, я плачу от всего подряд. Вчера я плакала над рекламой. Про бумажные полотенца.

— Все в порядке.

— Это стыдно.

— Вовсе нет. — Я колеблюсь, затем протягиваю руку и убираю прядь волос с ее лица. — Тебе не нужно стесняться меня.

Она сквозь слезы смеется.

— Это ты сейчас так говоришь. Подожди, пока я не начну плакать из-за бумажных полотенец.

— Они были очень впитывающими?

— Невероятно впитывающими, Крю. Они впитали пролитый сок секунды за две. Но я заплакала не поэтому. В рекламе был такой пухленький, счастливый малыш, это он пролил сок, и… — Она прерывисто вздыхает. — И тут я начала думать о том, что тоже хочу так когда-нибудь. Пухлого малыша, устраивающего бардак у меня на кухне. Семью. А потом я начала думать о том, что мне двадцать семь и я одна…

Она плотнее кутается в одеяло.

— А потом я стала думать о том, что даже не могу удержать настоящего парня, и, может, со мной что-то не так, и, может, меня слишком много или слишком мало, или… — Ее голос ломается. — И вот я уже сижу на диване и рыдаю из-за бумажных полотенец, детей и всей своей жизни, и не могу остановиться. Мысль просто… захватила меня. Подмяла под себя весь мой мозг.

В груди что-то сжимается.

— Я знаю, каково это, — тихо говорю я. — Когда мысли захватывают контроль.

Эмми поднимает на меня заплаканные глаза.

— Правда?

— Мой мозг делает это постоянно. Закручивает спираль. Берет какую-то мелочь и превращает в катастрофу. — Я замираю, пытаясь подобрать правильные слова. — Это выматывает.

— Да, — она шмыгает носом. — Еще как.

Мы ненадолго замолкаем. Откуда-то из квартиры мяукает Мерфи, оскорбленный тем, что дверь спальни закрыта.

— Я просто всегда думала, что к этому возрасту у меня все уже сложится, понимаешь? — говорит Эмми. — Мои родители поженились в двадцать три. Мама была беременна Гэвином в двадцать пять. А мне почти двадцать восемь, и самое близкое к отношениям, что у меня есть, – это договорные обязательства с подпунктами — Подпункты проработаны очень тщательно.