Она тянет за мою футболку, и я стягиваю ее. Ее ладони ложатся мне на грудь, и она скользит по мне руками, словно изучая рельеф – мышцы, шрамы. Все то, что делает меня мной.

Затем Эмми опрокидывает меня на спину, и от выражения ее лица, когда она снова садится на меня верхом, – смесь нежности и решительности, присущая только ей, – у меня учащается пульс.

— Ложись, — говорит она. — Позволь мне.

И я позволяю.

Остальная одежда исчезает медленно. Никакой спешки. Никакой суеты. Только руки Эмми, стягивающие мою резинку вниз, пока она целует мой живот и опускается ниже. Я избавляю ее от белья и тяну обратно к себе, и когда она опускается на меня, мы оба замираем.

Эмми прижимается лбом к моему лбу. Ее глаза закрыты. Губы приоткрыты, и этот тихий звук, который она издает – что-то среднее между судорожным вдохом и стоном, – мой самый любимый звук на планете. Я слышал его уже сотню раз, но он по-прежнему переворачивает все в моей голове.

— Все хорошо?

Она открывает глаза, и ее помутневший взгляд встречается с моим.

— Мне так хорошо с тобой, Крю.

Мои руки ложатся на ее бедра. Не направляя – просто удерживая. Ей не нужно указывать что делать. Никогда не было нужно.

Она начинает двигаться, и весь мир сужается до этого момента. До нее. Вращение ее бедер, медленное и осознанное. То, как она упирается руками мне в грудь. Румянец, разливающийся по ее коже в теплом свете. Я не свожу глаз с ее лица – с того, как трепещут ее ресницы, как она закусывает нижнюю губу, когда ей особенно хорошо, – и думаю в тысячный раз: как, черт возьми, я до этого дожил?

Год назад я выживал на протеиновых коктейлях в тихой квартире, ругался с котом и с ужасом ждал перевода на Аляску. А теперь я в доме, который построил своими руками, в постели, пахнущей нами, с девушкой, которая увидела каждый мой сломанный кусочек и решила остаться.

Я тяну ее на себя и целую, глубоко и медленно, подстраиваясь под заданный ею ритм. Она стонет мне в губы, и этот звук зажигает меня изнутри.

— Да, — выдыхает она, меняя угол. — Прямо там. Не останавливайся.

— И не планировал.

Эмми смеется, и смех переходит в стон, когда я сжимаю ее бедра крепче и подаюсь навстречу на следующем толчке. Темп нарастает так, как это обычно бывает у нас – не безумно, но уверенно, словно мы оба движемся к одной цели и ни один из нас не спешит туда добраться.

Я провожу руками по ее бокам, ребрам, под грудью. Она запрокидывает голову, обнажая шею, и я наклоняюсь, чтобы прижаться к ней губами.

— Крю… — Эмми близка. Я знаю все признаки. Ее бедра сильнее сжимают меня, дыхание становится поверхностным, она хватает мою руку и переплетает наши пальцы, словно ей нужен якорь.

И тут я слышу отчетливый хруст шин по гравию.

Мы оба замираем.

Этот звук здесь ни с чем не спутаешь – на этой дороге нет движения, нет соседей, которые жили бы достаточно близко, чтобы их было слышно. Только длинная грунтовая дорога, ведущая к нашему дому, и теперь раздается звук машины, которая медленно останавливается у крыльца.

Эмми смотрит на меня. Ее грудь все еще тяжело вздымается, пальцы все так же переплетены с моими.

— Пожалуйста, скажи мне, что это служба доставки.

Я уже сканирую обстановку, мой мозг переключается в режим, который совершенно не сочетается с тем, что сейчас происходит ниже моего пояса. Я наклоняюсь к окну, не выходя из нее – потому что какая-то бредовая часть меня все еще надеется, что кто-то свернул не туда, что это заблудившийся турист, который увидит тупик и сдаст назад по подъездной дорожке. Все еще надеюсь, что мы сможем закончить начатое.

В поле зрения появляется «Бьюик Анклав» цвета шампанского и паркуется позади моего пикапа.

Я знаю эту машину. Знаю ее так же хорошо, как номер своего жетона, потому что каждое воскресенье на протяжении последних шести месяцев она стояла на подъездной дорожке семьи Маршалл.

— Кто там? — напряженно спрашивает Эмми. Она не шевелится. Мы все еще соединены, все еще сплетены, и контраст между тем, где я был десять секунд назад, и тем, где я сейчас, вызывает у меня эмоциональный нокаут.

— Это твои родители.

Секундная тишина.

— Нет.

— Твой отец выходит из машины.

— Нет, не выходит.

— А твоя мама держит в руках форму с запеканкой.

Эмми издает звук, похожий на сдувающийся шарик. Она утыкается лбом мне в плечо, и целых две секунды ни один из нас не делает того, что, как мы оба знаем, нужно сделать.

Потому что дело вот в чем.

Мы по-прежнему очень даже вместе. В смысле, физически. В смысле, я сейчас в ней, и она была в тридцати секундах от оргазма, и я был сразу за ней, а Роберт Маршалл – ее отец – в данный момент разминает ноги на нашей подъездной дорожке, словно только что завершил расслабленную субботнюю поездку.

— Нам нужно… — начинает Эмми.

— Да.

Она поднимается, и это разъединение…

У меня нет для этого слова. «Неправильно» – близко по смыслу. «Преступно» – еще ближе. Все мое тело бунтует, каждое нервное окончание протестует настолько громко, что это заглушает мои тактические инстинкты. Эмми ахает и хватается за мое плечо, ее ноги дрожат, а выражение лица – раскрасневшееся, разочарованное, граничащее с отчаянием – это отражение всего, что чувствую я сам.

— Я была так близко, — говорит она, и ее голос срывается так, словно она вот-вот заплачет. — Так. Близко. Крю, я…

— Я знаю. — Я прижимаюсь лбом к ее лбу, мы оба тяжело дышим. Мои руки лежат на ее бедрах, ее ладони – на моей груди, и мне приходится физически подавлять каждый инстинкт в своем теле, который кричит притянуть ее и закончить начатое. — Я знаю, детка. Я тоже.

Она закрывает глаза. Открывает их. Упрямо сжимает челюсть так, что я счел бы это невероятно привлекательным, если бы не был занят собственным кризисом.

— Сколько у нас времени?

Я прикидываю. Роберт будет разгружаться медленно – он методичен, никуда не спешит. Линда захочет броситься к крыльцу, но последует его примеру и, вероятно, сначала возьмет свои сумки. Может быть, сумку-холодильник и что там еще она собрала, потому что Линда Маршалл никуда не выезжает без запасов провизии.

— Минута. От силы две.

Эмми скатывается с меня и тут же заворачивается в простыню, словно быть голой в нашей собственной спальне внезапно стало опасным. Что, учитывая обстоятельства, так и есть.

Я встаю. Тоже голый. И тоже пытаюсь справиться с, э-э, логистической проблемой, на самостоятельное решение которой потребуется минута, а этой минуты у меня нет.

Нужно охладить мысли. Думай о холодном. Аляска. Документы на перевод. Лейтенант Дэниелс в купальнике.

Последнее срабатывает. Ужасающе, но эффективно.

Эмми роется в комоде, наугад вытаскивая одежду.

— Где мой… Я не могу найти… Крю, где мой бюстгальтер?

— На тебе его не было.

— Вот именно! И он нужен мне прямо сейчас, потому что моя мать обязательно заметит, если я буду без… — Она замолкает на полуслове, рывком открывает другой ящик и вытаскивает спортивный топ. — Сойдет.

Она втискивается в него, затем натягивает легинсы и фланелевую рубашку поверх моей футболки – той самой футболки, которую она стащила и теперь, видимо, считает своей. Она застегивает рубашку криво, но времени говорить об этом нет.

Я натягиваю спортивные штаны и достаю из шкафа чистую футболку. Спешно натягиваю ее через голову.

— Засос, — говорит Эмми, замирая.

— Какой засос?

Она указывает на мою шею. Я дотрагиваюсь до этого места и морщусь – оно чувствительное. Я подхожу к зеркалу над комодом. Вот он. Багровый и разоблачающий, прямо над линией воротника.

— Когда ты успела…

— Прошлой ночью. Во втором раунде. Тогда ты не жаловался.

— Я и сейчас не жалуюсь, просто… твой отец это увидит.

— Это укус жука.

— Эм. — Я приподнимаю бровь.

— Вполне мог бы быть, — кивает она. — Очень агрессивного оклахомского жука.

— Точно. — Оклахомские жуки. Сильно отличаются от техасских.