Через окно я слышу голос Линды, доносящийся с подъездной дорожки, звонкий и безошибочно узнаваемый: — О, Роберт, только посмотри! Вживую он еще милее, чем на фотографиях! Крыльцо – знаешь, Крю сам построил это крыльцо.

Роберт, разгружая багажник.

— Ты мне говорила.

— А работа по дереву! Эмми сказала, что он все сделал своими руками. Своими руками, Роберт. Наш будущий зять.

— Линда. Возможно, нам стоило сначала позвонить.

— Зачем звонить? Это же сюрприз!

Эмми закрывает глаза. Делает глубокий вдох через нос, словно черпая силы из глубочайших резервов терпения.

— Ладно. Спальня. — Она поворачивается и оценивает масштаб катастрофы. Простыни скомканы. Подушка валяется на полу. А еще здесь, вероятно, пахнет сексом. Моя вчерашняя футболка перекинута через изножье кровати, а ее белье свисает с лампы на тумбочке так, что в обычной ситуации меня бы это позабавило.

— У нас нет времени с этим разбираться, — говорю я. — Просто закрой дверь.

— Если моя мать откроет дверь…

— Я закрою ее своим телом.

— Мой герой. — Эмми хватает подушку с пола, швыряет ее на кровать, запихивает мою футболку под каркас и захлопывает дверь, словно опечатывает место преступления.

Мы переходим в главную комнату. Я быстро осматриваюсь – гостиная выглядит нормально. Кухня чистая, это плюс. Я хватаю кофеварку и ставлю вариться кофе, потому что если и есть что-то, что кричит о нормальном субботнем утре, а не о том, что вы только что прервали оргазм своей дочери, – так это кофе.

Входную дверь сотрясают три стука. Затем звучит голос Линды, сладкий как мед: — Эмми-и-и! Сюрприз, милая! Мы привезли бранч!

Эмми смотрит на меня. Я смотрю на нее. Она раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, неправильно застегнутой рубашкой и все еще слегка запыхавшаяся то ли от секса, то ли от паники. Скорее всего, и от того, и от другого.

Я, наверное, выгляжу не сильно лучше. Такое чувство, что моя футболка надета наизнанку. Проверяю. Так и есть.

Я срываю ее и выворачиваю. Эмми наблюдает за мной, и на долю секунды ее взгляд скользит вниз по моей груди, а выражение лица становится таким, что сейчас это совершенно не помогает.

— Прекрати, — говорю я.

— Что прекратить?

— Смотреть на меня так, пока твои родители стоят на крыльце. Если бы у меня не было заметного засоса, а твой отец не торчал бы под дверью, мы бы вернулись в ту спальню секунды через три.

Ее щеки темнеют. Она прикусывает губу, и мне приходится физически от нее отвернуться.

— Открой дверь, — говорю я. — Пока я не сделал того, за что меня прикончит бывший футбольный тренер.

Эмми делает вдох, одергивает рубашку и открывает дверь.

Линда Маршалл врывается в наш дом так же, как ураган обрушивается на побережье.

— Ох, только посмотрите на это место! — Она направляется прямиком к Эмми, держа форму с запеканкой в одной руке.

Она хватает Эмми за левую руку, поднося ее к своему лицу, словно оценивает бриллиант на аукционе. Поворачивает ее к свету, издает звук, средний между вздохом и визгом.

— О, милая. — Затем она смотрит на меня остекленевшими глазами – и один раз кивает. — Отличная работа, дорогой. Ты молодец.

Она проходит мимо Эмми, все осматривая.

— Балки! Роберт, посмотри на эти балки. А полы – Эмми, милая, почему ты не рассказала мне об этих полах? Это восстановленное дерево? Это ведь восстановленное дерево, верно? Крю, ты сам стелил полы?

— Да, мэм.

— Прекрасно. Просто прекрасно. — Она ставит запеканку на столешницу и заключает меня в объятия, которые длятся достаточно долго, чтобы я начал задаваться вопросом, не проверяет ли она мою шею.

Проверяет. Она абсолютно точно осматривает мою шею.

Когда она отстраняется, ее взгляд падает на засос. Мгновение. Затем на ее лице расплывается улыбка – из тех улыбок, что скрывают в себе многое, и ничто из этого не является невинным.

— Это был жук, — бормочу я, чувствуя, как шею заливает краской.

Она ничего не говорит. Пока что. Просто хлопает меня по щеке и поворачивается к кухне.

Роберт заходит вслед за ней, держа в руке сумку-холодильник. Он ставит ее, пожимает мне руку. Крепкая хватка, теплый взгляд. Если он и замечает засос или мое слегка безумное выражение лица, ему хватает такта об этом не упоминать.

Роберт Маршалл: святой покровитель умения не лезть не в свое дело.

— Кофе есть? — спрашивает он.

— Могу сварить.

Мы стоим на кухне в комфортном молчании, пока Линда осматривает дом, словно готовит репортаж для журнала, а Эмми ходит за ней, пытаясь увести ее подальше от спальни.

Оказывается, Роберт рассказал Линде о предложении, а Линда Маршалл физически неспособна ждать больше суток, чтобы увидеть кольцо на пальце своей дочери.

— А здесь, должно быть… — Линда тянется к двери спальни.

— Мам! — Эмми материализуется между Линдой и дверной ручкой, словно агент Секретной службы, перехватывающий угрозу. — Там, эм… в той комнате сейчас бардак. Мы еще не заправляли постель.

— Милая, я и раньше видела незаправленные постели.

— Только не эту.

Линда изучает свою дочь. Ее взгляд скользит по неправильно застегнутой рубашке. По румянцу, который еще не до конца сошел. По слегка растрепанным волосам.

Затем она смотрит на меня через всю комнату. На мою шею.

А потом снова на закрытую дверь спальни.

Улыбка возвращается. На этот раз еще шире.

— Роберт, — говорит она, сладким, как пирог с пеканом, голосом. — Почему бы нам не накрыть бранч на крыльце? Такое чудесное утро. Позволим этим двоим закончить… обустраиваться.

Пауза перед словом «обустраиваться» могла бы заполнить целый зал суда.

Роберт подхватывает холодильник.

— Крыльцо – отличная идея. — По пути к выходу он перехватывает мой взгляд и смотрит на меня так, что предельно ясно читается: «Я все понимаю, но давай никогда не будем это обсуждать».

Я едва заметно киваю ему. Взаимопонимание, рожденное в молчании.

Линда замирает у сетчатой двери. Поворачивается. И наносит контрольный выстрел.

— И еще, Эмми?

— Пожалуйста, не надо.

— Рубашка застегнута криво, милая. — Пауза. — И это не укус жука на шее твоего жениха.

Она выходит за дверь, держа в руках форму с запеканкой, и уже кричит Роберту о том, где расставить стулья.

Дверь захлопывается.

Эмми поворачивается ко мне.

Я смотрю на нее.

И она просто… срывается.

Смех начинается тихо – скорее, как хрип, – а затем превращается во что-то громкое, беспомощное и настолько заразительное, что я чувствую, как мои губы дергаются помимо моей воли. Эмми сгибается пополам, одной рукой опираясь на столешницу, а другой зажимая рот, и все ее тело сотрясается от хохота.

— Она поняла, — выдавливает Эмми между вздохами. — Она только взглянула на нас и абсолютно точно…

— Справедливости ради, рубашка была застегнута криво. А еще засос.

— А еще засос. — Она вытирает глаза, все еще улыбаясь. — О боже мой. Моя мать ехала три часа, чтобы устроить нам сюрприз, а мы… — Она неопределенно взмахивает рукой в сторону спальни. — …и я даже не успела…

Эмми обрывает себя на полуслове. Смотрит на меня. Ее выражение лица меняется с веселого на нечто более темное, более сосредоточенное.

— Я не закончила, — говорит она.

— Я в курсе.

— Это будет мучить меня весь бранч.

— Да. — Мой голос звучит грубее, чем я хотел. — Меня тоже.

Она делает шаг ближе. Разглаживает руками мою футболку на груди и приподнимает подбородок.

— В ту же секунду, как они уедут, Дженсен.

— В ту же секунду.

— Это обещание.

— Ты уже носишь мое обещание. — Я перехватываю ее руку и прижимаюсь губами к безымянному пальцу. — А это просто бонус.

Она со смешком выдыхает, с нежностью и теплотой, и поднимается на носочки, чтобы поцеловать меня в челюсть. Затем отстраняется, перестегивает рубашку – на этот раз правильно – и проводит пальцами по волосам.

— Ладно. Бранч. Я справлюсь с бранчем. — Она расчесывает волосы пальцами. — Как я выгляжу?