— Ты произнес от силы слов десять с тех пор, как вернулся домой и даже не возмутился, когда я оставила свою кружку на столешнице. — Она склоняет голову. — Что-то не так.

Интересно, что она так хорошо меня изучила за такое короткое время… Из нее вышел бы отличный федеральный агент.

Я медленно жую, чтобы потянуть время. Правда камнем лежит у меня на сердце, и я не знаю, как от нее избавиться. Я не силен в этом – в разговорах, в попытках объяснить, что творится у меня в голове.

— Гала-вечер уже через несколько дней, — наконец произношу я.

— Я знаю.

— Я говорил, что мы будем репетировать, эм, всякое каждый день до субботы. — Я откладываю вилку. — А сам этого не делал. Избегал.

— Так. — Она произносит это осторожно, словно не понимая, к чему я веду. — Мы можем начать сегодня. Ничего страшного.

— Вообще-то, мне страшно. — Я отодвигаюсь от стола, мне нужно пройтись. — Я сказал Дэниелсу, что у меня есть девушка. Сказал, что у нас все серьезно. А теперь мне придется войти в зал, полный людей, которые меня знают, которые работают со мной годами, и убедить их, что я в отношениях. — Я провожу рукой по лицу. — И я не знаю, как это сделать.

— Сделать что? Мы просто пойдем вместе на вечер. Будем держаться за руки, улыбаться, поддерживать светскую беседу…

— Нет. Вот это. — Я указываю на нас двоих. — Всю эту чепуху с парнем. Я не знаю, как это делать.

Я вздрагиваю, когда Эмми прикасается ко мне, и от мысли, что придется притворяться с ней, меня охватывает тревога. Наверное, на этом приеме я покроюсь нервной сыпью. Черт.

Она молчит какое-то время, наблюдая, как я меряю шагами кухню.

— Ты паникуешь.

— Я смотрю на вещи реально. — Я останавливаюсь у окна, глядя в пустоту. — Может, мне просто согласиться на повышение и уехать на Аляску. Меня все равно здесь ничего не держит.

Когда я оборачиваюсь, улыбка Эмми исчезает.

— Это неправда.

— Да, но какая разница, если я не справлюсь? — Я качаю головой. — У меня есть три дня, чтобы научиться быть чьим-то парнем, а я даже не могу…

— С чего ты взял, что так плох во всех этих делах? — Она встает и подходит ко мне. — Ты ведь даже не пробовал.

Я издаю резкий смешок.

— В том-то и дело. Если бы ты попросила, я мог бы затащить тебя в постель и заставить стонать мое имя уже через десять минут. Но держать тебя за руку? Притворяться влюбленным? — Я встречаюсь с ней взглядом, и что-то в моей груди надламывается. — Прости. Это не мое.

Эмми не вздрагивает и не отводит взгляд.

— Тогда позволь мне показать тебе, — говорит она.

Я замираю.

— Что?

— Позволь мне показать. — Она делает шаг ближе. — Как вести себя в качестве парня. Мы потренируемся.

— Эмми…

— Я серьезно. У меня были парни. Я могу показать, что именно нужно делать. — Она протягивает руку, и ее пальцы обхватывают мои. Я напрягаюсь, но не отстраняюсь, а она не отпускает мою руку. — Пойдем.

— Куда?

— Мы идем обниматься.

Я смотрю на нее, чувствуя, как внутри нарастает легкая паника.

— Прямо сейчас?

— Я планировала подвести к этому постепенно, но думаю, нам обоим это нужно. — Эмми тянет меня за руку в сторону коридора. — Доверься мне.

Я никому не доверяю. В этом-то и проблема. Но все равно иду за ней, мимо кухни, мимо двери моей спальни, к комнате в конце коридора.

К ее комнате.

Я видел ее только из дверного проема: гирлянды, множество декоративных подушек, лоскутное одеяло, которое выглядит так, словно его любили десятилетиями. Но я никогда не заходил внутрь. Кажется, будто я переступаю черту, после которой нет возврата.

Тем не менее, Эмми затягивает меня внутрь.

— Так. — Она осматривает кровать, затем начинает перекладывать подушки. — Снимай обувь. Ложись.

— Эмми…

— Обувь. Снимай.

Я скидываю обувь и стою как идиот, пока она взбивает подушки, поправляет одеяла и сооружает нечто похожее на гнездо посреди своей кровати. Гнездо. Для нас. Чтобы мы там лежали. Вместе.

Все в порядке. Я в порядке. Я зачищал здания с вооруженными стрелками внутри. Я смогу справиться с кроватью, на которой слишком много декоративных подушек.

— Хорошо. Ложись. На спину.

Я опускаюсь на матрас, напряженный как доска. Подушки мягкие. Одеяло пахнет ею – ванилью и какими-то цветами. Мое сердце колотится так, словно я готовлюсь выбить дверь, а не лежу на кровати в окружении подушек с вышитыми цитатами.

Но выбивать двери меня учили. А лежать на кровати, пока красивая девушка устраивается рядом со мной? Такого не было ни в одном руководстве, которое я когда-либо читал.

Эмми забирается следом.

— Подвинься.

Я двигаюсь. Она прижимается к моему боку, а затем…

— Обними меня.

Я поднимаю руку. Движение выходит дерганым, неумелым. Потому что так оно и есть. Когда я в последний раз кого-то так обнимал? Делал ли я это вообще когда-нибудь?

Она прижимается ко мне, и ее голова ложится на изгиб моего плеча, как будто так и было задумано. Как будто это легко. Как будто люди постоянно так делают.

Может быть, и делают. Может, для всех остальных это нормально.

— Руку сюда.

Она направляет мою ладонь, чтобы та легла ей на бедро. Ее кожа теплая сквозь тонкую ткань легинсов, и мой мозг на секунду замыкает. Просто… полная потеря сигнала, попробуйте позже.

— И расслабь плечи. Ты напряжен.

— Я всегда напряжен.

— Я знаю. Поэтому мы это и делаем. — Эмми ерзает, устраиваясь поудобнее, и ее волосы задевают мой подбородок. Они мягкие и пахнут кокосом. Мне хочется зарыться в них лицом.

Очевидно, я этого не делаю.

Но это желание – что-то новое. Или не совсем новое. Просто обычно его легче игнорировать. Обычно оно не прижимается к моему боку, теплое, настоящее и живое, не обращается со мной так, словно я достоин нежности.

Я не знаю, что с этим делать.

— Вот, это и есть объятия. Видишь? Не так уж и страшно.

Я не знаю, что делать со второй рукой и куда смотреть. Я остро ощущаю каждое прикосновение: ее голова у меня на груди, ее ладонь на моем животе, ее нога, переплетенная с моей.

— Ты все еще напряжен, — бормочет она.

— Дай мне минуту.

Эмми тихо смеется, и я чувствую, как эта вибрация проходит сквозь меня, сквозь мои ребра, сквозь грудную клетку, прямиком в то, что осталось от моего самообладания.

Я должен что-то сказать. Пошутить. Сменить тему. Разрядить обстановку. Но горло перехватило, глаза жжет, и если я сейчас открою рот, честно говоря, не знаю, что из него вырвется.

— Не торопись, — шепчет она. — У нас вся ночь впереди.

Не вся ночь. Мы договорились на двадцать минут.

— Тебе удобно? — спрашивает она. — В таком положении?

— Да.

— Тебе хорошо?

Я обдумываю этот вопрос. Ее вес, прижатый ко мне, почему-то придает мне уверенности. Как якорь. Как будто мне не хватало чего-то, о чем я даже не подозревал.

— Да, — признаюсь я. — Хорошо.

Эмми издает тихий звук удовольствия, и какое-то время мы лежим в тишине. Гирлянды заливают все вокруг теплым светом. Ее дыхание медленное и ровное на моей груди. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы подстроиться под него, позволяя легким наполняться и опустошаться в одном ритме с ее.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорит она в конце концов. — О том, каким ты был в детстве.

Этот вопрос застает меня врасплох.

— Например?

— Что угодно. Какое-нибудь воспоминание. — Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. — Я хочу узнать тебя.

Мне никто никогда такого не говорил. «Я хочу узнать тебя». Словно я – нечто, что стоит открыть, а не головоломка, которую нужно решить, или проблема, с которой нужно разобраться.

— Был один приемный дом, — слышу я собственный голос. — Номер шесть. Мне было лет одиннадцать. У них была собака – такое пушистое создание абрикосового цвета по кличке Пиклз.

— Пиклз, — повторяет Эмми, и я слышу улыбку в ее голосе.

— Он был старым. Едва двигался. Но каждую ночь забирался ко мне на кровать и спал в ногах. — Я смотрю в потолок, вспоминая. — Мне нельзя было его пускать. У приемных родителей были правила насчет животных в спальнях. Но Пиклзу было плевать на правила, а я не собирался его сдавать.