— Ты уверен, что стена нас выдержит? Не хотелось бы пробить гипсокартон и очутиться в гардеробной.

— Я укрепил стойки.

— Кто бы сомневался. — Я ухмыляюсь. — Это так сексуально.

— Прочность конструкции тебя возбуждает?

— Меня возбуждаешь ты. А прочность конструкции – просто приятный бонус. — Я слегка двигаю бедрами. — А теперь, пожалуйста, ради всего святого, закончи то, что начал сегодня утром, пока кто-нибудь еще не приехал. Почтальон. Йети. Мне уже плевать. Если нас снова прервут, я сойду с ума.

Крю входит в меня, и абсолютно все мысли испаряются из моей головы.

Моя голова откидывается на стену. Его пальцы сильнее сжимают мои бедра. Мы оба просто… дышим секунду, привыкая, смакуя момент, а затем он начинает двигаться, и я забываю про голубые салфетки, мамину доску в «Пинтересте» и вообще про все на свете, кроме того, как невероятно ощущать этого мужчину внутри себя.

— Да, — задыхаюсь я. — Именно так. Только не смей останавливаться.

— Даже в мыслях не было.

На этот раз не медленно. Это не ленивый секс субботним утром. Это накопившееся за долгие часы напряжение, испорченный оргазм и невыносимая мука вести светские беседы с родителями, когда все тело орало, требуя утащит этого парня на ближайшую горизонтальную поверхность. Или вертикальную. На любую поверхность.

Крю что-то шепчет мне в шею – обрывки слов, мое имя, – а я запускаю пальцы в его волосы, держусь за него, потому что заданный им ритм неумолим, идеален и ведет меня ровно к той грани, на которой я была сегодня утром, пока этот проклятый «Бьюик» не въехал на нашу дорожку.

— Эм, я… — начинает он. — Я уже близко.

— Я тоже. Не останавливайся. Клянусь, если нас сейчас хоть что-то прервет, я совершу преступление…

Ошибиться невозможно: хруст гравия под колесами.

Нет.

Только не это!

Крю замирает. Мы смотрим друг на друга. Его челюсти сжаты так сильно, что я вижу, как дергается желвак. Почти уверена, что у меня так же дергается глаз.

— Если это снова твоя мама, — очень тихо произносит он, — мы переезжаем на Аляску.

Хлопает автомобильная дверь. Затем другая.

И тут над участком разносится голос Фостера: — ДЖЕНСЕН! ОТКРЫВАЙ! МЫ ПРИВЕЗЛИ ШАМПАНСКОЕ, СУКИН ТЫ СЫН, ОБРУЧИЛСЯ-ТАКИ!

И сразу за ним голос Сэйди: — ЭММИ! Я ТАК РАДА ЗА ТЕБЯ! Я СЕЙЧАС ЗАПЛАЧУ! Я УЖЕ ПЛАЧУ!

Я роняю лоб на плечо Крю.

— Это происходит не со мной.

— Еще как с тобой.

— Крю, я вишу голая на стене, ты внутри меня, а наши лучшие друзья стоят на подъездной дорожке с шампанским.

Он медленно выдыхает через нос. Так он делает всегда, когда пытается отговорить себя от чего-то радикального. Например, от возможного двойного убийства.

Затем он выходит из меня – и звук, который я издаю, далек от пристойного. Это хныканье. Настоящий, жалкий стон всем телом, потому что это уже второй раз за день, и мой организм устраивает настоящий бунт.

— Дважды, — говорю я, когда он опускает меня на пол. Ноги ватные. Я хватаюсь за стеллаж, чтобы не упасть. — Дважды за день. Это абсолютный рекорд. Какое-то ужасное, совершенно несексуальное, проклятое достижение.

— Одевайся.

— Не хочу я одеваться! Я хочу закончить заниматься сексом со своим женихом в нашем домике, пока сюда не нагрянул весь штат Оклахома!

Снова стук в дверь.

— ДЖЕНСЕН! Я вижу твой пикап! Я знаю, что ты там!

Крю, все еще голый, оглядывает комнату в поисках хоть чего-нибудь. Я не понимаю, что он ищет, пока он не снимает со стеллажа папоротник в горшке.

— Ты что делаешь?

Он держит папоротник на уровне талии.

— О боже мой, — шепчу я. — Ты ведь не собираешься открывать дверь, прикрывая свой…

Но он уже идет к выходу. Без футболки, босой, одной рукой сжимая горшок с папоротником, точно фиговый листок перед своим хозяйством. Проходя мимо стола, он подхватывает бумажник.

Я прижимаюсь к стене – все еще голая, все еще пульсирующая от нерастраченного возбуждения, абсолютно безумная – и прислушиваюсь.

Входная дверь открывается.

Наступает пауза, а затем Фостер фыркает: — Чувак. Ты что, голый?

— Вам нужно уйти, — ровным тоном говорит Крю. — Поезжайте в город или еще куда-нибудь.

Фостер, все еще смеясь, говорит: — Мы принесли шампанское…

Крю повторяет: — Валите. В. Город.

Затем я слышу Сэйди: — А Эмми… оу. Оу. Вы что, прямо сейчас…

— Сэйди, — предостерегает Крю.

— Ага. Едем в город, — говорит она с неловким смешком. — Люблю вас обоих. Поздравляю с помолвкой и с… э-э… с этим…

— А что за куст? — спрашивает Фостер.

Я слышу отчетливый звук – похоже, бумажник Крю прилетает кому-то прямо в грудь.

— Обед за мой счет. Не возвращайтесь как минимум час.

Фостер тихо свистит.

— Целый час?

— Лучше два.

Фостер уже хохочет.

— Ну ты и животное. Поздравляю, Дженсен.

Дверь закрывается.

Я слышу, как заводится машина, как шуршат шины по гравию, и как смех Фостера затихает вдали. В окно я успеваю заметить Сэйди на пассажирском сиденье: она машет на себя ладонью и беззвучно произносит губами: «О БОЖЕ МОЙ».

Крю снова появляется в коридоре. Все так же с папоротником в руках. Голый и слегка запыхавшийся. Выражение его лица – нечто среднее между жаждой убийства и отчаянием.

Он ставит папоротник обратно на стеллаж.

Смотрит на меня.

Я стою, прижавшись к стене, голая, скрестив руки на груди и изогнув бровь. Отчасти потому, что хотела увидеть его лицо, когда он вернется, отчасти потому, что мои ноги до сих пор отказываются нормально работать.

— Два часа? — переспрашиваю я. — А ты амбициозен.

— Мне нужно наверстать кучу упущенного времени. — Крю преодолевает расстояние между нами в три шага – самых длинных, стремительных шага, которые напоминают, чем он зарабатывает на жизнь, ловя преступников, – и его ладони ложатся мне на талию так естественно, словно всегда там и находились. Потому что так оно и есть.

— Если по этой дороге проедет еще хоть кто-то, — мурлычу я, — я поставлю ворота.

— Уже в списке дел.

— С замком.

— С замком. — Его губы находят мою шею, и я чувствую его улыбку на своей коже, когда у меня перехватывает дыхание. — Больше никаких помех.

— Никаких помех.

Он подхватывает меня на руки, и я сцепляю ноги у него за спиной, а руками обнимаю за шею. Он несет меня по коридору в гостиную, и я уже жду, что мы снова окажемся у стены, но он проходит мимо.

Он усаживает меня прямо на обеденный стол.

Дерево холодит мою обнаженную кожу, и я делаю глубокий вдох, но тут его губы касаются моих, и мне становится все равно, холодно или нет. Крю целует меня так, словно изголодался по этому, словно последние четыре часа были пустыней, а я – водой, и я притягиваю его к себе за бедра, пока между нами не остается ничего, кроме жара, желания и категорического нежелания, чтобы нас прервали в третий раз.

Затем он укладывает меня на стол, опираясь одной рукой возле моей головы, а второй проводя вверх по моему бедру.

— Ты как? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. Его голос хриплый и низкий, глаза потемнели, и я никогда, никогда не устану от того, как Крю Дженсен смотрит на меня в такие моменты – будто я единственное в мире, что имеет для него смысл.

— Отлично. — Я ухмыляюсь ему.

Он входит в меня, моя спина выгибается над деревянной столешницей, и я хватаюсь за край стола, потому что мне нужно за что-то держаться. Звук, который вырывается из меня, совсем не милый и не нежный – он дикий, отчаянный, идущий из самых глубин, и от него хватка Крю на моем бедре сжимается так, что по позвоночнику разлетаются искры.

Это безумно, сексуально и слегка сносит крышу – мы оба мчимся к финишу, которого нас лишили уже дважды, и я чувствую это, потому что мое тело уже несколько часов балансирует на грани, и мне почти ничего не нужно, чтобы снова оказаться там.

Крю склоняется надо мной, касаясь губами шеи, ключицы, изгиба груди, а его рука скользит между нами, находя ту самую точку, потому что Крю Дженсен доводит до идеала все, и я имею в виду абсолютно все.