Уговаривать девушку никто не стал, тем более что рыбачить под ее укоризненным взглядом парням как‑то не улыбалось.

В итоге Корнеев, к которому сунулся за разрешением обнадеженный Гришка, молча выслушал и выдвинул свои условия:

– Значит так, молодые люди. На берег отпускаю четверых: Гончарова, Шульгу, Гридина и Ковальчука. Маршрут – вниз, за Центральный пляж, к заводям. Но в двадцать ноль‑ноль все четверо стоят передо мной в холле, живые и сухие. Кто утонет – пеняйте на себя, химию за вас сдавать будет некому. Опоздаете – и на этом ваши прогулки до конца подтверждения закончатся. Вопросы?

– Нет вопросов! – отрапортовал Гриша.

– В воду не лезть, – строго добавила Руденко. – Промочите ноги – будете сдавать химию с температурой, а объясняться перед комиссией мне. Услышали меня, рыболовы?

– А почему это только четверо? – поинтересовалась из‑за спины Гришки Оксана Бондарь. – Я, может, тоже хочу на это ваше Обское море посмотреть. У нас в Береговом море теплое, а тут какое? Проверить же надо!

– Удочек четыре, Оксан, – развел руками Гриша. И добавил, понизив голос: – Да и вообще. Дед говорит, что женщина на рыбалке – клева не будет. Примета старинная, не я придумал, не мне и отменять!

– Точно‑точно, – с готовностью поддакнул Мишка. – У нас в Кущевской тоже так говорят.

– Это не примета, а отговорка, – спокойно сказала Люда Крамаренко. – Ее придумали мужики, которым не хотелось объяснять женам, куда они на самом деле собрались.

– Люда, ну хоть ты в дедову науку не лезь, – взмолился Гриша под общий смех.

Я в спор о приметах благоразумно не полез, да и отказывать девчонкам от своего имени не хотелось совершенно. Море от них никуда не денется – сходят в другой раз. К тому же и не море это вовсе, а Новосибирское водохранилище.

За химию мы засели честь по чести. Осокин гонял нас по цепочкам превращений так, что к четырем у меня звенело в голове от хлоридов, а Гриша страдал в голос: «Хоть убей, Вадим, в конце не то выходит!» – и получал в ответ от Вадима: «Потому что ты железо двухвалентное с трехвалентным перепутал еще на втором переходе. Вернись и посчитай заново».

После утренних мытарств химия не лезла в голову никак, хоть утрамбовывай ее кирзовыми сапогами. Все уже просто изнывали и не могли дождаться возможности забыть про проклятые оксиды.

Так что, когда Осокин нас наконец отпустил, мы радостно и поспешно разобрали легкие стеклопластиковые удочки, сложенные до одного колена. Банку червей Гриша нес сам, у Миши в пакете лежал хлеб на прикормку.

Дорога к воде уходила вниз широким проспектом, мимо спортивного комплекса и общежитий и дальше между сосен. Жара спала, от стволов тянуло теплой смолой. Сто лет я не держал в руках удочку. А она все та же: телескопичка, поплавок, грузило, крючок, даже вес знакомый. Мышечная память уже предвкушала заброс и подсечку.

– Главное – прикормить, – вещал по дороге Гриша. – Дед говорит: сперва прикорми, потом лови. Окунь, правда, на хлеб не пойдет, окуню червя подавай…

– Ты глянь, – перебил его Миша и кивнул вправо.

Недалеко от дороги, у спортивного комплекса, лежал открытый корт с высокой сеткой ограды. На корте были двое. Борю Долгорукова мы знали хорошо, а вот девушку из столичной свиты – только в лицо: тихая, она всегда держалась с краю и в насмешках не участвовала. Как ее зовут, я понятия не имел.

Сейчас эта скромная девушка в короткой спортивной юбке и тенниске стояла на задней линии, собранная и упругая, и методично гоняла длинного Борю от угла к углу. Парень махал ракеткой будто огрызался – размашисто и зло, на силу. Пока мы подходили, девушка поставленным движением сыграла ему в противоход, и Боря, дернувшись обратно, зацепил только воздух.

– Гейм, – ровно сказала она.

Долгоруков что‑то процедил и раздраженно отбил мяч в ограду. Ракетка у него, кстати, была настоящая, теннисная, а не та бадминтонная, с которой он был в первую встречу.

Мы невольно притормозили, глядя на игру.

– Долго стоять будем? – вполголоса спросил Ковальчук. – До воды еще полчаса топать.

Но уйти тихо нам не дали.

– О! – Боря увидел нас, и его скучливое лицо ожило на глазах. – Нин, ты посмотри, какая процессия. – Он повернулся к нам. – Парни, в теннис играют ракетками, а не палками, вы хоть в курсе?

Нина, значит. Ну, хоть познакомились, спасибо Боре.

– Это не палки, а удочки, – повелся на провокацию Гриша. – И мы идем рыбачить!

– Ах у‑удочки! – поцокал языком Боря. – Еще и целых четыре! Ну, теперь понятно. Приазовск идет покорять лужу.

– Обское море, – поправил Гриша.

– Мо‑ре, – повторил Боря, наслаждаясь. – Ну конечно. У них дома море, и тут им море. Вот скажи мне, станичный: чему вас там вообще учат, кроме как палками в воду тыкать?

– Получше, чем тебя, учат, – набычился Гриша.

– Да ну? А играть, – Боря крутанул ракетку на ладони, – умеешь? Или у вас теннис только по телевизору показывают, между надоями?

– Захочу – научусь. Дело нехитрое, мячик через сетку перекидывать. Ребячество!

Вот этого говорить не стоило. У Бори блеснули глаза.

– Нехитрое! Нет, вы слышали? – Он примерился и ткнул ракеткой в сторону Гришиного плеча. – Тогда так, рыбак. Я подаю, ты принимаешь. Возьмешь у меня хотя бы очко – я перед всей вашей делегацией извинюсь: красиво и громко, идет? За все сразу извинюсь: и за станицу, и за деревню, и за все прочее. А не возьмешь – удочка твоя станет моей. Идет?

– Идет! – выпалил Гриша раньше, чем я успел открыть рот. – Да чего там очко! Этот твой, как его… гейм! Весь гейм у тебя возьму!

– Гейм так гейм, – покладисто согласился Боря, и от его ласкового голоса мне стало нехорошо.

– Стой, Гриш, – резко сказал я, взяв его за плечо. – Удочка не твоя, а ставят только свое. Ты за нее поручился, а не купил.

– Поздно, Гончаров, – с удовольствием сказал Боря. – Слово сказано, свидетелей вон сколько.

– Ром, да не потеряю я ее! – даже обиделся Гриша. – Что я, очка у него не возьму? Тут любой дурак справится.

Он уже стоял красный, злой, закусившись при девушке и свидетелях, и оттаскивать его силой значило сделать еще хуже. Такое унижение болезненней воспринимается, чем любой проигрыш.

– А играть он чем будет? – спросила вдруг Нина. – Удочкой?

Боря картинно развел руками, а девушка уже протягивала Грише свою ракетку.

– Держи. Только о покрытие не бей и не бросай, пожалуйста. Ракетка рабочая, я ей дорожу.

– Да, спасибо, я аккуратно, – заверил Гриша и взял ракетку так бережно, будто ему доверили хрусталь.

Удочки, банку и пакет с хлебом мы сложили у ограды с нашей стороны.

Проигрался Гришка быстро. Первую подачу не увидел вообще: мяч щелкнул в углу квадрата и ушел в ограду, пока он поднимал ракетку.

– Пятнадцать – ноль, – с удовольствием объявил Боря.

Следующий мяч Гриша тоже пропустил. На третьем дотянулся – обрадовался и заколотил прямо в белую ленту. А на геймболе Боря подал ему под самую ракетку – похоже, нарочно, чтобы растянуть удовольствие. Гриша размахнулся от всей станичной души, зацепил мяч ободом, и тот улетел за ограду, в сосны.

– Гейм, – объявил Боря и поклонился. – Долгоруков.

Гриша стоял посреди корта и молча смотрел на ракетку в своей руке. Жалко его было до невозможности, но пари он заключил сам, вслух и при всех.

– Ракетку верни, – только и сказала Нина.

Гриша отдал ей ракетку, глядя в сторону, и мрачнее тучи поплелся к ограде за удочками. Взял свою и пошел обратно к Долгорукову.

– Забирай свой выигрыш, – буркнул Шульга, отдав удочку.

Боря взял, взвесил в руке, со знанием дела вытянул тонкое верхнее колено – гибкий хлыстик, самый кончик – и, не переставая улыбаться, хрустко переломил его о стойку ограды. Обломки бросил под ноги.

Секунду на корте было очень тихо, только где‑то за соснами гудел город.

– Ты что творишь⁈ – аж подбросило от возмущения Мишу Гридина. – Опять⁈ Тебе приемника мало было, теперь за удочки взялся⁈