– Тут сказано сдавать коммуникаторы, – склочным голосом сказал Гридин. – У нас ни у кого нет. И что делать?

– У кого нет коммуникатора, – скучным голосом ответил инструктор, – сдает то, что есть.

По залу прокатился смешок. Коммуникатор большинство видели разве что на витрине магазина, а у половины зала, судя по лицам, и витрин таких в родных городах не было. Зато у кого‑то в передних рядах, где сидели ребята в одинаковых спортивных куртках, эта строчка регламента смеха не вызвала вовсе. Один из них гордо поднял руку с зажатым кирпичом коммуникатора, напомнившего мне наши первые спутниковые телефоны, и покрутил на всеобщее обозрение:

– Вот как это чудо выглядит, деревня!

Сосед по ряду достался мне основательный – плечистый парень с обветренным лицом, который первым делом попробовал стол на устойчивость, а потом протянул руку и сказал, что он с Волги. Имени он не назвал, потому что инструктор уже начал объяснять порядок.

– А чего они на тебя все смотрят? – вполголоса спросил он, оглянувшись на зал.

– Не все, а только девчонки, потому что думают, что я привлекательный, – скромно ответил я.

– Фига се у тебя самомнение, – недоверчиво покачал тот головой.

После рассадки нас, не возвращая в жилой корпус, погрузили в автобусы. По программе дальше стояла обзорная экскурсия.

Город запоминался легко, потому что не походил ни на что из виденного мной в обеих жизнях. Он строился весь и сразу – краны стояли над кварталами, как мачты над портом, свежие фасады шли вперемешку с котлованами, и даже пыль здесь была строительная.

Экскурсоводом нам досталась бойкая женщина из городского бюро, которая гордилась Новосибирском так, будто построила его лично.

– Посмотрите направо! Мост Королева, две тысячи первый год, – объявила она, а мост уже гудел под колесами, и по обе стороны дороги над водой поднимались косые решетчатые фермы – чистая стартовая башня, если смотреть глазами инженера. – Третий автомобильный! А строится четвертый!

Тут у Гридина, прилипшего к стеклу, сделалось лицо человека, которому показали склад бесплатных радиодеталей.

На Площади Согласия автобус сделал круг почета. Посреди площади стоял бронзовый Ленин, а за его спиной поднимались флаги Союза и серая стела с выбитым словом «Уложение» и датой «1992». Ленин и Уложение на одной площади. В моем мире эти двое не ужились бы, а здесь стояли рядом и, похоже, друг другу не мешали. Судя по всему, в этой версии моей страны уважали любую историю, ибо из песни слов не выкинешь.

– Сизарь, – с уважением к месту определил Гриша Шульга, разглядев на бронзовом плече голубя. – Беспородный. Дед бы сказал: зато позиция у него государственная.

У Сибирской биржи автобус притормозил, и круглый стеклянный зал оказался совсем не таким, каким виделся вчера с моста. По фасаду бежала светящаяся строка – сплошные сокращения и числа, и Кац, вывернув шею, азартно и увлеченно прочитал ее до последнего знака, как приключенческий роман.

– Это же цены, – восхищенно объявил он. – Зерно, металл, что‑то еще, не успел… Вот бы отцу показать. Он всю жизнь повторяет, что в торговле главное – вовремя узнать цену.

– Да тут одного стекла на весь наш Береговой хватит, – оценила Оксана здание по единственной знакомой ей мерке. – И еще на теплицы останется.

Правительственный городок нам показали издали – восемь строгих зданий из светлого камня и темного стекла вокруг широкой площади, причем без единого забора. Экскурсовод перечисляла министерства с такой скоростью, что Кац сбился со счета. А на обратном пути, уже перед мостом, она махнула рукой на юг, где за домами угадывались башни и купола чего‑то огромного.

– Академгородок‑два! Институт лунного строительства, полигон луноходов. Туда, ребятки, экскурсия отдельная – кто останется учиться в Новосибирске, тот там еще набегается.

– Луноходов, – завистливо повторил Гриша с заднего сиденья. – Везет же некоторым…

Обратно мы ехали через тот же мост Королева, и с его середины открылся наш студгородок – четыре белых корпуса на зеленом берегу, отсюда совсем игрушечные. Гридин смотрел не на корпуса, а на решетчатые фермы моста над головой и вслух прикидывал, какую антенну можно было бы растянуть между опорами, если бы не глупые взрослые правила.

Вернулись в студгородок в начале шестого. До выезда в театр оставалось полтора часа, и мы расселись во дворе на скамейках у волейбольной площадки.

Двор жил своей жизнью. На площадке рубились, судя по крикам, уральские с сибиряками. Альфия Галиева разложила на дальней скамейке Яшины дорожные шахматы, к ней подсел самоуверенный очкарик из чужой делегации, и партия шла молча – судя по лицу очкарика, не в его пользу. Аня Лемешко строчила письмо домой, пристроив тетрадь на коленке, и исписала уже второй лист. Красивая Ленка Пападаки сидела на краю скамейки с задачником, не замечая восхищенных взглядов уральских, и щелкала задачи одну за другой, беззвучно шевеля губами на счете. Арам Мкртчян сходил к площадке, предложил уральским сыграть в волейбол – он один против их троих – и вернулся довольный: договорились сыграть после экзаменов.

А Гриша рассказывал про голубей – как дед по осени выпускает молодых на станции за тридцать верст и как один голубь в позапрошлом году вернулся только через месяц, тощий, но гордый.

– Дед говорит, что дорогу домой забывает только тот, кому дома не рады, – закончил Гриша и сам смутился от того, как это прозвучало.

– Слыхали? Дома им рады, – раздалось от соседних скамеек.

Там расположилась компания человек в шесть, которую я приметил еще в столовой. Ребята как ребята, только все у них было немного лучше, чем у всех, – от приталенных теннисных рубашек до белоснежных ровных зубов.

Говорил длинный, со свежей спортивной стрижкой, лениво покачивая ракетку для бадминтона.

– У них в станице, наверное, и методист дед. И тренер дед, – продолжил длинный, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышал весь двор. – И учитель математики – тоже дед какой‑нибудь.

– Тебе‑то что? – насупился Гриша.

– А то, что ты своим дедом уже заколебал. Весь день про своего деда, а сам‑то ты чего? Кто такой твой дед? Мой дед – заслуженный мастер спорта, между прочим, я же не бахвалюсь. И уж молчу про тренеров, которые готовили меня к Испытанию, там профессор на профессоре. А в вашем Приазовске дед – тренер один на всех? Ха‑ха‑ха!

Вмешиваться я не спешил. С моим‑то знанием мира лезть на рожон не стоило. Да и Гриша чай не маленькая девочка, сам за себя в состоянии ответить.

– Погоди, – перебил его второй, скалясь, но не отрываясь от плоской японской коробочки, в которой что‑то пищало и щелкало. Похоже, какой‑то аналог «Геймбоя». – Это же приазовские? Это же у них тот самый, которого по телевизору показывали? Рекордсмен, что полтыщи ровно взял?

– Он самый, – усмехнулся длинный, кивнув на меня. – Не удивлюсь, если баллы ему там всей деревней приписывали.

Поддаваться на провокацию я не собирался, поэтому просто пожал плечами:

– Очень дешевая подначка. Подтверждение покажет, кто кому что приписывал.

– О да, покажет, Гончаров, ты даже не сомневайся, – ухмыльнулся длинный.

– А мне вот что интересно, – сказал третий с искренним любопытством. – Задачи решают они там, наверное, тоже хором? Всей станицей, на завалинке. Я думал, такое только в старых фильмах бывает.

– А ты подойди, послушай, – не полезла за словом в карман Оксана. – Споем тебе… всей станицей. На завалинке. А вы подпоете. Или у вас и по песням репетитор?

Длинный фальшиво посмеялся, свита поддержала.

– Да не связывайся ты, – лениво посоветовал ему приятель с приставкой, не поднимая головы. – Им за честь с тобой общаться, потом всей деревне будут всю жизнь рассказывать, как с тобой повезло разговаривать.

– А я вот вообще не понимаю, зачем нас в общую столовую посадили, – сказал еще один. – Мне тренер питание по граммам расписал, у меня режим. А тут макароны на всех, как в лагере. Отец обещал, что для нас будет отдельный зал…