Доступные разделы:

«Магазин» — «Задания» — «Баланс» — «Профиль»

Значит, вслух не обязательно. Уже легче, раз беседовать с этой непонятной системой можно молча.

«Кто ты?» — спросил я.

Окно даже не шелохнулось.

«Почему я здесь?»

Тот же результат. На «кто» и «почему» система принципиально не отвечала. Зато на слово «Магазин» окно сразу отозвалось.

Раздел «Магазин»

Категории:

«Информация» — «Навыки» — «Вмешательства»

Оплата: эквивалент неудобств.

Стоимость определяется при выборе позиции.

Я хмыкнул. Всю жизнь я читал техзадания, сметы и договоры поставки и по первым строчкам обычно понимал, кто передо мной: солидный поставщик или шарашкина контора. Эти строчки были написаны грамотно. Ни одного лишнего слова.

Была у нас в НИИ юрисконсульт Роза Наумовна, строгая дама. Она учила молодых: договор читают с конца, потому что все интересное прячут в приложениях, мелким шрифтом. Я мысленно извинился перед Розой Наумовной: конца у этого договора не показывали. Пришлось читать с того места, которое открывалось, — с каталога.

Он оказался длинным и подробным. Информация: справки, сводки, подборки — все, что уже где-то записано и опубликовано. Навыки: от стенографии до вождения грузовика, с примечанием «устанавливается единовременно». Вмешательства: без расшифровки, «условия уточняются индивидуально» — и вот эта строчка понравилась мне меньше всего, потому что в прайсах так пишут про самое дорогое.

Цены меня окончательно добили. Напротив позиции «Каталог эстрады Союза, 1991–2003, полный» значилось: «3 дня без обоняния». Напротив какой-то справочной подборки — «6 часов мигрени». Ни рублей, ни копеек. Система продавала услуги за неудобства, как за твердую валюту, и, судя по уверенности формулировок, курс у нее не плавал.

«А деньгами можно?» — без особой надежды спросил я.

Окно даже не мигнуло. Понятно. Мои семнадцать копеек здесь не котировались.

«Результаты Единого испытания этого года», — мысленно набрал я, уже понимая, что наглею.

Сведения о будущих событиях не предоставляются.

И на том спасибо. Система, у которой можно купить завтрашнюю газету, была бы совсем скучной. Эта хотя бы играла по правилам, и правила у нее имелись: будущее не продается, «почему» не обсуждается, оплата неудобствами, сдачи не ждите.

Раздел «Задания» был короткий:

Активных заданий нет.

Рекомендуем проверять раздел регулярно.

Рекомендуем? Ну-ну. «Магазин»-то еще ладно. Но задания? Кто кому здесь собирался давать задания и, главное, зачем?

«Баланс» был еще короче:

Стартовый взнос: списан.

Активные списания: отсутствуют.

«Что было списано взносом?» — спросил я.

Тишина стояла такая же ровная, как на «почему». Я спросил иначе: чем списан, в каком размере. С тем же успехом можно было допрашивать холодильник «Полюс». Единственное, чего я добился, — окно аккуратно свернуло «Баланс» и вернуло меня в главное меню.

Вот тут стало по-настоящему неуютно, потому что от меня явно что-то скрывали.

Оставался «Профиль».

Профиль пользователя

Роман Гончаров. Возраст: 17.

Совместимость профилей: 99,2 %.

Договор: недоступно.

«Договор: недоступно» — это было даже смешно. Договор, стало быть, существует, вам его не покажут, но вы по нему живете. Знакомая музыка: у нас так подключали интернет и оформляли кредиты, только там хотя бы выдавали ксерокопию с нечитаемой печатью.

«Совместимость профилей: 99,2 %». Очевидно, что речь шла о теле Ромки и обо мне, но гадать на эту тему было как-то неуютно.

А вот дальше я задал вопрос, который крутился у меня с самого утра, с той минуты, когда я увидел в зеркале чужого парня со шрамом.

«Где Рома?»

Окно мгновенно ответило, будто ждало:

Информация о предыдущем владельце профиля тарифом не предусмотрена.

— Жмоты, — вслух сказал я, забыв про конспирацию.

Чайка на парапете посмотрела на меня с пониманием. Тариф у них, видите ли. Про мертвый каталог эстрады — пожалуйста, за три дня без обоняния. Про живого мальчишку, в чьем теле я сегодня проснулся, — не предусмотрено.

Но я не первый год работал с системами, которые не хотят отвечать. Приборы, бухгалтерия, отдел кадров — все они устроены одинаково: на человеческий вопрос молчат, на правильно составленный запрос отвечают, потому что обязаны. Значит, надо было перестать спрашивать как человек и начать спрашивать как машина.

«Основание передачи профиля пользователю», — сформулировал я, как в служебной записке.

Окно помедлило — в первый раз за весь разговор — и выдало:

Профиль передан в порядке освобождения.

Жилплощадь освобождена 31.05.2003.

Числа я умею быстро читать, работа такая. А тут глянул… и после этого сидел не двигаясь, наверное, с минуту.

Тридцать первое мая. Неделю назад. «Тот случай», после которого Рома ходил сам не свой. Маленькая пауза перед «без моря», с полвздоха, которую я утром заметил. Все аккуратно и страшно сходилось.

Романа Гончарова, выпускника семнадцати лет, неделю назад вытащили из моря. Врачи его откачали, мать теперь слушает по ночам его дыхание, отец просит «без моря». Семья считает, что мальчик выжил.

А система решила иначе. У нее жилплощадь была освобождена тридцать первого числа, о чем имелась запись.

— Жилплощадь, — вслух повторил я.

Я решил считать, что у системы просто казенный словарь, где покойник называется «выбывшим». Решил… и не смог. Потому что если это не словарь, а точность, то выходило вот что: мальчика не стало еще тогда, на воде, тридцать первого. А то, что последние дни ело кашу, молчало и бродило по квартире, то, на что мать говорила «после того случая», — было пустой квартирой с включенным светом. До сегодняшнего утра, когда в нее вселили меня.

Я свернул все разделы одним усилием, как смахивают со стола. Окно сразу погасло без возражений.

— Хватит на сегодня, — сказал я системе, чайке и морю.

Сидеть на месте я больше не мог. Пошел вниз, к набережной, по широкой лестнице со стертыми ступенями. Тело у Ромы было молодое, сбежал я играючи, не запыхавшись, и за эту легкость мне тоже стало неловко, как за чужую вещь, которую взял поносить.

Набережная тянулась вдоль моря дугой: бетонный парапет, фонари на чугунных ногах, внизу узкий пляж с перевернутыми лодками. Народу в этот час гуляло немного. У парапета стоял мужчина с газетой, дальше две мамаши катали коляски и мальчишки пускали по воде камни, соревнуясь, чей дальше проскачет. Дойдя до свободного куска парапета, я оперся на него локтями и стал смотреть.

Справа открывался порт. Краны стояли над пирсами, все шесть, и один из них медленно, без рывков вел груз. Я уже смотрел на них сегодня и тогда еще поймал себя на мысли, что ищу среди шести кабин одну, а которую — сам не знаю. Там работал человек, сегодня стоявший на разгрузке и просивший передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Человек, у которого неделю назад чуть не утонул сын.

Не «чуть».

Вот в чем было дело, и вот от чего я не мог отвернуться, сколько ни разглядывай краны. Для всех — «чуть не утонул», обошлось, скоро экзамены. А на самом деле не обошлось. Мальчишка семнадцати лет, у которого над кроватью висели вымпелы с якорями, а на тетради было выведено с нажимом «Гончаров Роман, 11 „Б“», тридцать первого мая утонул в этом самом море. Насовсем. И никто на свете об этом не знал, кроме меня и серого окна.