— Настраивал вот, — сказал я. — Все равно делать нечего.

— Потом донастроишь, — сказал Пашка и потянулся к гитаре, но я успел отставить ее к стене. — Ты это, давай собирайся, идем. Погода — во! А ты дома киснешь. С гитарой.

— Ща, — сказал я и быстро обулся.

По пути мы болтали о всякой ерунде, но по большей части о девчонках. Выяснилось, что на меня, то есть на Ромку, давно положила глаз некая Лерка и на моем месте Пашка дал бы ей шанс. Витек же авторитетно заметил:

— Кто бы тебе самому дал шанс, рыжий!

Пашка обиженно фыркнул.

За экзаменационными хлопотами я и не заметил, что город давно живет летом: у воды визжала малышня, с лодочной станции тянуло смолой, и все, у кого не было смены, никуда не спешили. С моря поддувал свежий бриз, у парапета торговали семечками, воблой, пивом и квасом.

Витек взял три кружки кваса и махнул мне, чтоб не лез за мелочью. Мол, свои люди, сочтемся.

Тоже мне рекордсмен страны, подумал я, отхлебывая чужой квас. Своих денег — на три поездки в трамвае. И это в семнадцать лет! Ну ничего, и это поправим.

Пашка тем временем говорил не умолкая.

— Слышь, Ромыч, а тезку твоего сегодня опять снимали, — вспомнил Пашка. — С утра приезжали, как мамка его и звала. Тот Гончаров им из окна помахал и не вышел.

— Правильно, — сказал Витек. — Чего ему выходить. Вчера вечером все сказал уже.

— Так интересно же! — Пашка подумал и сдался: — Ладно, ну его. Давай про днюху мою поговорим завтрашнюю. Собираемся на Косе, я ж говорил, полкласса будет. Напоследок, можно сказать, потом ведь разъедемся кто куда — и все.

— И Черкасова позвал?

— А чего Черкасов? — пожал плечами без всякого смущения Пашка. — Класс есть класс. Ну и это… у него магнитофон мини-дисковый. Без музона какой день рождения.

— То есть ты его ради магнитофона позвал, — ухмыльнулся Витек.

— Я его ради класса позвал! — оскорбился Пашка и тут же сдался: — Ну и магнитофон, да. У нас во дворе такая техника только у него. Он еще кассеты свои таскает и всем рассказывает, какие они фирменные.

— Фирменные и есть, — подтвердил Витек. — У него батя из области возит. И магнитофон у него японский, это тебе не хухры-мухры, и мини-диски с крутыми сборниками.

А ведь Черкасов поставил при всем классе сотню, что больше трехсот двадцати балов мне не набрать. Сто пудов напомнит, и что ему ответить? Скажу, что больше, и он потребует доказать. Признать поражение… Хрена с два ему! Ладно, завтра решу.

— А девчонки-то будут? — спросил Витек.

— Обижаешь. — Пашка принялся загибать пальцы: — Ирка Мавриди придет, торт обещала испечь. Лерка тоже. Она, кстати, спрашивала, придешь ли ты, Ромыч. Гурьева будет: куда все, туда и она. И Ясеневу я звал.

— И чего Ясенева? — спросил он.

— Сказала: зайдет, но ненадолго, — развел руками Пашка. — У нее ж подготовка к подтверждению. Читали, с ней интервью седня было в «Вестнике»?

— Читал, — сказал я.

— Я вообще-то тоже готовлюсь, — объявил Пашка. — Заявление в мореходку написал, в понедельник отнесу. Примут — только вы меня и видели.

— Примут, — успокоил Витек и чокнулся с ним кружкой. — Туда с твоими баллами с запасом берут.

— Вот и я говорю! — обрадовался Пашка. — Там главное что? Чтобы здоровье и чтоб не укачивало. А меня знаешь, как не укачивает? Меня вообще не укачивает. Я на катере вдоль Косы полдня катался — и хоть бы что, еще и чужие бутерброды доел…

— Это когда тебя дед брал? Ты ж потом зеленый ходил.

— Это я от бутербродов зеленый ходил! Качка тут ни при чем!

Про качку спорили долго и ничем не кончили.

Досидели у парапета до вечера, выпив еще по две кружки. Потом деньги кончились, а вместе с ними и квас, и семечки.

Расходясь, Пашка загнул два пальца:

— Значит так, Ромыч. К двенадцати приходи — раз. Гитару не забудь — два. Споешь что-нибудь, только не это… Ну, ты понял, не про Киру.

— Угу.

— Смотри мне, — сказал он и утащил Витька за собой. Жили они в одном доме.

Вечером я засел репетировать. И ради удовольствия, ну и ради того, чтобы завтра сыграть на людях. Почему бы и нет?

Репертуар я отбирал строго. Эту — можно, она простая и веселая, а вот эту не надо, эту поймут не так… Расхождения в эстрадном репертуаре были между мирами кардинальные, особенно это касалось нашего периода после развала Союза. Ничего подобного здесь не появлялось. Все больше торжественно-космическое во славу царя и возвращения к истокам.

К сумеркам на обороте вузовского листка выстроился список песен, слова и музыку которых я хорошо помнил и признал годными для этого мира. Ну и этого двора, разумеется. Ну и с нужными переделками, понятно, на это много ума не надо.

Потом начал репетировать. Дверь я прикрыл, но что толку в наших стенах от этого?

Сначала я разыгрывался и распевался вполголоса, а потом втянулся и про вполголоса забыл.

На «Наутилусе» створка приоткрылась обратно. В щели обнаружилась Таська, а над ней мать: вернулась со смены, а я и не услышал.

— У Пашки завтра день рождения, — объяснил я зачем-то, чувствуя себя пойманным. — Просил прийти с гитарой. Вот, готовлюсь.

— Играй, — быстро сказала мать. — Играй, Ромка, чего ты. Мы тихонько.

Тихонько не получилось. К концу песни обе сидели у меня: Таська на полу, обняв коленки, мать на краю кровати, так и не сняв с головы платок. Она смотрела на гитару, как на вернувшуюся из долгой поездки, и ничего не спрашивала — ни где была, ни почему вернулась.

Выходит, знали они все про гитару. Все это время знали и молчали, раз молчал сам Ромка.

Пришлось начинать сначала.

— А мокрый снег падал, а я шел домой… — спел я уже для них в полный голос, и комната, честное слово, стала просторнее.

На повторе Таська начала подпевать — на тех словах, которые успела ухватить, то есть через два на третье, зато уверенно.

Где-то на середине песни хлопнула входная дверь и в ванной зашумела вода — отец вернулся с работы.

— А на Косе завтра это будет бомба, — выдохнула Таська, когда я доиграл.

Здесь эту вещь, похоже, не слышал никто: у нас ее написали в две тысячи третьем, а местный две тысячи третий шел без нее.

Отец, умывшись, встал с полотенцем через плечо в дверях рядом с матерью и кивнул: продолжай, мол. Я и продолжил — той, под которую в моей молодости танцевало все, что могло стоять. В оригинале звучала марка жвачки, которой здесь не водилось, и я на ходу подставил нашу, из ларька у школы:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара…

— Погоди. — Таська подняла руку, как на уроке. — Как это жвачка без сахара? А смысл ее тогда жевать? Сахар — это же самое вкусное и есть.

— Ну это песня такая, Тась, — сказала мать. — Отстань, пусть поет.

— Дурная какая-то песня. Ладно, пой. — И тут же, без перехода добавила: — А откуда ты все-таки эти песни знаешь? Их же нигде не поют.

— Услышал где-то, Тась. Привязалось.

— Ага, — сказала она и на этом успокоилась: у нее в жизни тоже половина песен была услышала где-то, а где — черт его знает.

Учитывая, какой допрос устроила мне Таська, я импровизировал на ходу, смягчая или вовсе заменяя отсылки на реалии того мира. Местами выходило коряво, но в целом — хорошо.

Мать покачивала головой в такт.

Отец дослушал до конца и спросил, глядя на гитару:

— И все-таки, сынок… Где песни-то такие берешь? По радио с роду не было.

— Не было, — поддержала мать. — А у нас в процедурной приемник весь день работает.

— Так я и не говорю, что по нашему радио. Услышал где-то, привязалось. Слова, может, сам путаю, пою, как запомнил.

— Складно путаешь, — сказал отец и наконец посмотрел на меня. — Я в твои годы тоже вот так побренчал с полгода и бросил. А ты не бросай.

— Не брошу, бать, — пообещал я.

— Ромка, — попросила мать, — а нашу можешь какую-нибудь? Которую по радио крутят. Про рябину или про море.

— Не выучил еще, мам. Я и эти-то еле запомнил.

— Ничего, выучишь. — Она поднялась. — Я к завтрашнему пирог испеку, отнесешь. Куда ж это на день рождения с пустыми руками.