На кучу чёрного песка.

Песок был тёплый.

Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся об угли. Но ожога не было. Тупая, рвущая, красная боль пульсировала в предплечье — понятная, привычная боль порванного мяса. А это ощущение шло от кожи ладони. Другое. Чужое. Ровное, неестественное тепло.

Я не ошибся. Песок твари, которая буквально минуту назад билась под резцом и рассыпалась у меня под ногами мёртвым прахом, был тёплым. Не просто сохранившим жалкие остатки тепла живого существа. Он был теплее остывающего тела. От него шёл ровный, пугающий жар.

Было такое чувство, будто где-то глубоко внутри этой кучи чёрных, мелких крупинок ещё тлело какое-то скрытое пламя. Тлело что-то живое там, где у твари давным-давно не должно было остаться ни нутра, ни сердца, ни самой жизни.

Я заколебался, но какая-то злая, тягучая тревога заставила меня проверить. Я снова протянул левую, изрезанную руку и зачерпнул горсть пальцами — убедиться, не блазнится ли мне от потери крови и страха.

Песок мягко потёк меж пальцев. Сухой. Идеально мелкий, как в дорогих часах. Жаркий.

Но потёк он не весь.

Часть крупинок осталась на коже. На свежей, липкой крови, что медленно, упрямо текла из моего распоротого предплечья и старых порезов на ладони, чёрные пылинки легли ровным, плотным слоем — и не ссыпались.

Я тряхнул рукой. Раз. Другой. Сильно, со злостью, отгоняя наваждение.

Песок держался. Он словно приклеился намертво.

Я выругался сквозь зубы и с силой провёл по испачканному месту другой, мокрой от пота и крови ладонью. Ожидал, что смахну его, как обычную налипшую грязь. Но он не смахнулся.

Он размазался. Влип в подсыхающую кровь, въелся в саму кожу, забился в поры. Он не желал стряхиваться, не желал отделяться от меня, будто его туда с нечеловеческим усилием втёрли. Будто там, на моих ранах, вперемешку с моей кровью, ему и было самое правильное место.

Тёплый, неестественный, мёртвый чёрный песок ласково льнул к моей руке. И уходить не собирался.

— Марк? — встревоженно позвала сверху Сандра. Звук её голоса показался мне пришедшим из другого, бесконечно далёкого мира. — Ты чего там застрял? Вылезай уже.

Я сидел на корточках в гробовой тишине норы. Я смотрел широко открытыми глазами в кромешную темноту на свою собственную руку, которой, конечно же, не мог видеть. Я просто чувствовал её. Чувствовал каждый дюйм повреждённой кожи. Чувствовал, как чужой, живой-мёртвый, обжигающе тёплый песок медленно, почти нежно прикипает к моей крови, становясь со мной одним целым.

И я не находил ни единого слова, чтобы ей ответить.

Правое предплечье горело так, словно в распоротое мясо по самую кость вбили ржавый раскалённый гвоздь и теперь неторопливо, со вкусом его проворачивали при каждом ударе сердца.

Я висел на склизком краю лаза, часто и жадно сплёвывая горькую каменную пыль, и не сразу смог сообразить, какой именно рукой сейчас держусь за щербатый выступ, чтобы не ухнуть обратно в спасительную темноту. Мысли ворочались тяжело, как мельничные жернова, скрипя по сухим извилинам.

Выходило, что обеими. И это было паршивой новостью.

Левая кисть была щедро порвана ещё позавчера — грязная, воспалённая, саднящая рванина, наглухо замотанная в корку из засохшей сукровицы и пыли. Я перестал чувствовать в ней нормальную, острую боль где-то на десятом часу нашего бесконечного бега по чужим областям; там осталась только тупая, пульсирующая тяжесть. Словно к руке намертво привязали свинцовую гирю, и она тянула меня к земле с каждым шагом.

Правая же рука обзавелась свежим, щедро дышащим жаром краем только что. Мышца была вскрыта от души, широким, рваным лоскутом. Та тварь в узкой норе постаралась на славу, вложила в этот удар всю свою звериную ненависть, прежде чем издохнуть и осыпаться прахом под моим тупым ножом. Пара вышла хоть куда. Идеальный, безупречный инструмент для того, чтобы подтягивать собственный мёртвый вес из чёрной отвесной ямы по осыпающейся кладке.

Я зарычал сквозь стиснутые зубы — глухо, в себя, чтобы не выпустить из лёгких ни капли лишнего воздуха. Сучил ногами по влажной тёсаной стене, отчаянно ища опору стёсанными носками ботинок, и честил про себя безвестного архитектора этой дыры, создателей этих чёртовых областей, всех князей реальности разом и свою собственную кривую удачу. Камень под сапогами крошился с противным, сухим хрустом. Кровь с разбитых пальцев скользила по кромке лаза, мазала мокрым.

Я на одно бесконечное мгновение потерял хватку. Пальцы правой, вскрытой руки дрогнули, сорвались, и я едва не рухнул обратно к остывающей куче чёрного песка, которая пару минут назад пыталась вырвать мне глотку. В животе всё оборвалось, обдав внутренности ледяным холодом. Но в последнюю долю секунды левое колено чудом нашло какой-то глубокий скол в древней кладке. Я упёрся со всей дури, до хруста в суставах, рванул тело вверх, перевалился через острую кромку грудью и тяжёлым кулём рухнул на ледяные плиты просторного зала.

Удар вышиб из лёгких остатки драгоценного воздуха. Я отполз на пару ярдов, волоча за собой отказывающие ноги, как перебитая уличная собака. Сел у гладкой стены, привалился взмокшим затылком к камню и какое-то время просто дышал. Жадными, короткими, рваными глотками хватал спёртый воздух старого дома. Вдох — сломанное ребро колет изнутри тупой ржавой спицей. Выдох — пересохшее горло дерёт каменной крошкой.

Великолепно. Просто великолепно.

На большее меня сейчас не хватало. Сдохнуть бы прямо тут, не вставая, вытянуть гудящие ноги и забыть про всё, но тогда весь этот кровавый цирк с поножовщиной в тесной норе потеряет всякий смысл.

— Жив, — сказала Сандра из темноты.

Не вопрос. Утверждение. Я ей это уже крикнул снизу, из зловонной норы, когда тварь окончательно пошла прахом и осыпалась на пол, но она повторила слово вслух. Медленно, с расстановкой. Будто пробовала это странное слово на вес. Или проверяла, не изменилось ли его значение за последние две минуты, пока я скребся по стене, оставляя на камнях кровавый след.

— Считай, что да, — хрипло отозвался я. Голос царапал гортань, словно я наглотался битого стекла. — Если это вообще можно так назвать.

Она нашла меня в кромешной темноте зала безошибочно. Не знаю как. По сбитому хрипу слабого дыхания, по густому, тяжёлому запаху свежей крови, ударившему в нос, по тому ничтожному шороху, который издавала моя дубленая куртка, трущаяся о плиты. Для слепой девчонки она ориентировалась в этом проклятом, лишённом света мире лучше любых зрячих. Я услышал лёгкие шаги её изношенных подошв — мягкие, почти кошачьи, не поднимающие пыли. Через секунду она опустилась на колени прямо рядом со мной. Ни лишнего шороха, ни стука суставов об пол.

Её холодные, цепкие пальцы уверенно легли мне на плечо. Скользнули вниз по грязному рукаву, безошибочно нащупали локоть и замерли в дюйме над рваной раной, даже не касаясь мяса. От неё несло многовековой пылью, застарелым потом и чем-то неуловимо металлическим — горьким запахом страха и долгой звериной погони. Сандра не видела рану глазами, но она её читала. Чувствовала кожей исходящее от вскрытой плоти тепло, слышала, как глухо капает на плиты моя дурная кровь. Тяжёлые, густые капли — кап, кап, кап. Как старые часы, отмеряющие моё оставшееся время в областях.

— До кости, — ровно сказала она. Никаких охов, никаких жалостливых бабьих причитаний. Голая сводка потерь. — Я заметил, — огрызнулся я, кривясь от пульсации в руке. — Трудно пропустить момент, когда из тебя делают отбивную. У неё когти длиннее моих пальцев, Сандра. — Молчи и дай руку.

Это уже была Ариана. Голос донёсся из дальнего угла, куда она осела ещё вчера, окончательно выгорев изнутри. В непроглядной темноте тяжело зашуршало. Послышался сухой шорох ползущего по шершавому камню тела, а затем — резкий, звонкий треск хорошей ткани. Она рвала на длинные полосы свой собственный подол. Мои тряпки, всё, что можно было пустить в дело, ушли ещё позавчера на мою левую кисть и на тугие перевязки для Сандры. На мою правую теперь шёл роскошный гардероб старшего дома Сольвей. — Сюда, — её голос приблизился. В нём слышалась стальная, выученная с детства непреклонность, сквозь которую, словно ржавчина, пробивалась смертельная усталость. — Не дёргайся, сирота.