— В моей книге много чего не писали. — Ариана выпрямилась, смахнув липкий пот со лба. Короткая пауза. — Там писали, что это всё просто старая детская сказка. Выдумка для нянек. Страшилка, чтобы глупые дети не отвечали на незнакомые голоса в чужом сне, когда ходят через врата.

— Отличная сказка, поучительная, — мрачно резюмировал я, чувствуя, как кровь окончательно запекается на разбитом колене, стягивая кожу. — Жаль только, кусается больно. До кости. И сны эти теперь ходят за нами по пятам.

Сандра коротко, хрипло хмыкнула в темноте. Идти дальше стало немного легче. Шутка была паршивая, плоская, но её вполне хватило, чтобы сбить липкий, парализующий страх. Ненамного, но ровно настолько, чтобы ноги снова начали сгибаться в коленях, а сердце перестало колотиться о треснутые рёбра.

Я обернулся к подъёму, оценивая наш дальнейший нелёгкий путь. Каменная гряда уходила вверх недолгим, пологим склоном — это была не настоящая высокая гора, так, выпирающий гребень скалы шагов в полсотни, сложенный из крутого выветренного камня, острый как бритва. А на самом гребне скалы стоял дом.

Один. Большой — пожалуй, намного больше всех тех убогих развалин, что я успел повидать в этом бескрайнем поле мёртвых. Глухие массивные стены, почерневшие от беспощадного времени, плоская тяжёлая кровля. Ни единого окна, ни одной крошечной щели. Тёмный, неприветливый провал входа смотрел прямо в нашу сторону распахнутой настежь дверью, за которой давно, очень давно не было никого живого. Дом стоял на самом верху, на голом промёрзшем ветром камне, как одинокий чёрный памятник, и виден был отовсюду на многие мили вокруг. Значит, и нас от него, с этой высоты, было прекрасно видать отовсюду. Прекрасное, надёжное укрытие. Просто шикарный подарок для тех идиотов, кто очень любит лежать на витрине скупщика с ярким ценником на лбу и ждать покупателя с ножом.

— Там дом, — сказала Сандра. Она прочитала неровности камня каждым своим осторожным шагом, чувствуя малейшее отражение звука. — На самом верху. Большой. Целый. И абсолютно пустой внутри.

— Идём к нему. Выбирать не приходится. Спиной к твёрдой глухой стене в любом случае лучше, чем спиной к девяти голодным тварям на открытом ветру.

Но мне категорически не нравился его внешний вид. Слишком уж он был на виду, словно дешёвая приманка в грубом стальном капкане. Слишком целый для проклятого места, где всё остальное давно стёрто ветром в труху и чёрный песок. И стоял он именно там, наверху, гордо возвышаясь один на всю каменистую гряду — там, куда категорически отказывались идти даже те жуткие твари, которые в этой степи не боялись ничего, кроме прямого удара светом. Чего может бояться древняя тварь, которая сама состоит из темноты и липкого страха, я не знал. Но очень скоро собирался это выяснить, потому что другого пути назад у нас уже не было. Мы были загнаны в угол, и единственная дверь вела в неизвестность.

Я снова молча подставил Сандре своё плечо, и мы медленно полезли вверх по крутому склону, прочь от песка. Камень под нашими руками и ногами был ледяной, неестественно гладкий, словно специально стёсанный тысячелетиями свирепого ветра; скользкие подошвы предательски ехали на каждом шаге, в треснувших рёбрах тупо и мерно отдавало на каждом рывке вверх. На середине длинного склона я не выдержал и оглянулся назад.

Девять пар жёлтых глаз всё так же тускло горели далеко внизу, выстроившись идеальной, ровной дугой у самой каменной черты, не шевелясь ни на дюйм. Своё ремесло они знали туго и ждать умели куда лучше и дольше нас. А одна — та самая молодая девятая, которой не терпелось попробовать свежей крови, — стояла чуть в стороне от общего строя, на самой кромке. И её одна когтистая лапа почти целиком лежала на запретном камне. Она смотрела не на своих покорных сородичей в дуге. Она немигающе смотрела прямо на нас, наверх. И не садилась. Она выжидала.

Я резко отвернулся, до хруста стиснул зубы и полез дальше, таща за собой Сандру. Чёрный дом без окон безмолвно ждал нас наверху, выделяясь ещё более густой чернотой на чёрном небе. Твари внизу почти перестали ждать. А одна из них уже всерьёз примеривалась к нашему спасительному камню, проверяя его на прочность.

В первый раз за всю эту бесконечную изматывающую дорогу я совершенно не обрадовался найденному укрытию.

Просыпаться с полным ртом песка было скверно, но въезжать в спасительный дверной проём на карачках, собирая коленями камни — ничуть не лучше.

Изящество, гордость и вертикальное положение тела давно остались где-то за горизонтом, в той благословенной реальности, где люди спят на кроватях и едят горячее. На пологий склон гряды я лез, цепляясь непослушными, скользкими от пота и чужой крови пальцами за каждую выбоину. Последний чёрный камень подло, с влажным хрустом вывернулся из-под левой ладони. Опоры не стало. Я рухнул грудью на острый край, проехался по трухе и в спасительный дверной проём ввалился уже просто как мешок с костями — коленями вперёд, с размаху проскользив по на удивление гладкому, вытертому каменному полу.

В правом боку тут же полыхнуло чистым, слепяще-белым огнём, словно туда вогнали раскалённый железный прут. Я подавился собственным вдохом. Зубы клацнули с такой силой, что я едва не откусил себе язык. Мир перед закрытыми глазами взорвался красными пятнами. Я замер на четвереньках, уткнувшись мокрым, грязным лбом в прохладный камень, и покорно ждал. Дышать я даже не пытался — грудная клетка наотрез отказывалась расширяться. Я просто слушал, как мои собственные рёбра проводят экстренное внутреннее совещание: жить нам дальше прямо сейчас, или карьера сновидца благополучно завершается на этом замечательном, холодном полу.

Судя по тому, что слепящий огонь медленно, крайне неохотно начал остывать, превращаясь в тупую, пульсирующую тяжесть от подмышки к животу, рёбра с небольшим перевесом проголосовали за жизнь. Отлично. Я буду жить. Правда, ползком, но в текущих условиях это смело можно считать победой.

Сзади, со стороны проёма, раздался негромкий, скребущий шорох.

— Цел? — Сандра встала на пороге, судорожно держась за каменный косяк обеими руками.

Голос у неё дрожал мелкой, противной дрожью, которую она изо всех сил пыталась задавить. Я приоткрыл один глаз, не меняя унизительной позы. Повязка на её лице окончательно сбилась набок, обнажив впалую глазницу, на щеке запеклась корка из серой пыли и пота. Слепая девчонка, которая каким-то немыслимым чудом умудрялась бежать за мной по осыпающемуся склону не хуже зрячего, а местами и лучше.

— Условно, — хрипло выдавил я. Попробовал пошевелиться. Лицо само собой перекосило от боли. — Если не брать в расчёт то, что половину своего левого колена я, кажется, оставил снаружи, на камнях. Как щедрое подношение местной фауне.

Я заставил себя оторвать лоб от пола. Каждая мышца орала благим матом, требуя лечь и сдохнуть, но я перенёс вес на уцелевшую левую руку, неловко перекатился на здоровый бок и уселся спиной к ближайшей стене. Вышло жалко, сопел я при этом как старый дед, зато результативно. Твёрдый, монолитный камень немедленно обжёг холодом взмокшие лопатки сквозь рваную, пропитанную потом ткань куртки.

Настоящий камень. Тяжёлый, глухой, вечный. Не этот омерзительный, сыпучий, мёртвый песок, который мы топтали до кровавых мозолей все эти бесконечные дни. Не предательская труха, уходящая из-под ног, а надёжная глыба. Моя спина впервые за это долгое, бесконечное «утро» в областях нашла, к чему прислониться с полной, абсолютной уверенностью, что эта опора не провалится в тартарары. И это определённо стоило разбитого колена. Я бы и два отдал, будь у меня запасные.

— Заходите, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал того факта, что я сейчас с трудом сдерживаю стон. — Живо. Обе к стене, на пол. Не торчите в проёме. Нечего изображать из себя мишени.

Они вошли. Шагнули на ощупь, неуверенно, спотыкаясь, из относительного полумрака в темноту гуще наружной. Снаружи была хоть какая-то, пусть и паршивая, ночь: бледные, гнойные зарницы на горизонте, жёлтые точки глаз, обступившие нас полукругом у подножия гряды, неверный, плывущий край песка под остатками отражённого света. Здесь, внутри, царила абсолютная, глухая, первобытная чернота без дна. В этой черноте шаги отдавались от невидимых стен коротко, сухо и звонко, как щелчки хлыста. Сандра сперва нащупала косяк, потом провела ладонью по стене, втягиваясь внутрь, словно сливаясь с камнем. Ариана вошла последней. Она крепко, до побелевших костяшек прижимала свой тощий узелок к груди; переступила высокий порог и замерла, будто наткнулась на невидимую, но плотную преграду.