Но я больше не смотрел на эти номерки.

Я нарочно отворачивался, упрямо вперив взгляд в чёрный песок под ногами. Хватит с меня на сегодня чужих имён. Хватит. Я и так одно сегодня потерял, предал, стёр навсегда. А каждое имя, что я сейчас прочту на их груди, потом обязательно захочется снять с мёртвой шеи и унести с собой, потому что я снова окажусь единственным человеком в мире, кто их видел. А унести всех нельзя. Это я уже выучил, у порога зелёной лощины, заплатив за жестокий урок серым прахом в собственных ладонях.

Проход вывел нас на тот берег.

Там был только песок и густая, вязкая тишина. Колонна осталась далеко за спиной — течь к своим молниям своей неисповедимой дорогой, бесконечная, мерная, абсолютно равнодушная ко всему на свете. Стук тяжёлой колотушки бил всё глуше, всё дальше, и чем дальше мы отходили от реки мёртвых, тем свободнее раздувались лёгкие, ловя воздух.

Только на душе свободнее не делалось ни на каплю.

Я отвёл девчонок шагов на тридцать в сторону, на чистое место, подальше от этой бесконечной живой реки, и только тогда остановился и позволил всем обессиленно повалиться на песок.

Ноги у меня подгибались, отказываясь держать вес. И дело было не только в раненом бедре, в котором заново, с новой силой открылась рана, толчками выпуская горячую, липкую кровь. Я чувствовал себя так, будто сам только что прошёл сквозь какие-то жуткие, невидимые весы — и чего-то на них недосчитался. От меня словно отрезали кусок. Не крови. Не воды. Не плоти. Чего-то изнутри, чему я и названия пока не подобрал.

Сандра села тяжело, обхватив голову руками. Слух к ней возвращался по краю, рывками — она мелко вздрагивала всем телом на каждый дальний, едва уловимый удар колотушки.

— Сколько у тебя номерков? — спросила она вдруг. Голос был хриплый, надтреснутый.

— Четыре, — сказал я. И сам удивился, как ровно и сухо прозвучали мои слова. — Было пять. Один отдал.

— Который?

Я открыл рот — и закрыл.

Посмотрел на зажатый в кулаке грязный шнурок. Восемьдесят шесть — мой. Сорок один. Двадцать девять. Сто двенадцать. Я помнил каждого. Помнил крик. Помнил отчаянный стук костяшек о камень. Помнил серый, летучий прах.

И я помнил, что был пятый. Шестьдесят восемь.

А кто это был — хоть убей, не мог вспомнить. Пустота. Чёрная, звенящая дыра там, где раньше был человек.

— Не знаю, — сказал я медленно. — Шестьдесят восьмой. А кто… уже не помню. Ещё пять минут назад помнил.

Сандра не ответила, лишь опустила голову ниже. Ариана отвернулась, обняв себя за плечи, и её худая спина мелко, судорожно затряслась в беззвучном плаче.

Я сидел на чёрном песке, тёр огрубевшим большим пальцем пустое место на шнурке, где раньше висела стёртая жестянка, и чётко понимал одну простую, совершенно дрянную вещь.

Я всю дорогу собирал их, чтобы не дать им исчезнуть насовсем. Я был их книгой, их единственной памятью, их верным сторожем. И вот я, своими собственными руками, вычеркнул одного. В ничто. Не подол его сожрал, не голодная тварь в песках, не хищная лощина выпила. Я сам. Чтобы пройти. Чтобы спасти живых, сидящих сейчас рядом со мной на этом песке. Я даже знал, что выбрал правильно, холодно и расчётливо — отдал самого чужого, того, кого почти не помнил.

Но это «почти» теперь стало «совсем». И отменить, переиграть это было нельзя.

— Ты сделал, что должен, — сказала Сандра ровно, глухо, всё ещё плохо слыша саму себя. — Трое живых дороже одного, которого уже нет. Это простая арифметика. Михель бы одобрил.

— Михель, — бросил я, яростно сплёвывая на песок. — Ну да.

Только арифметика — это игрушка Сандры и Михеля, не моя. У меня всю дорогу, через всю эту изнанку, был один-единственный закон против всей их математики. Я помню своих мёртвых. Всех. До единого. Это всё, что есть у приютского сироты вместо родни, — короткий список тех, кого больше никто на белом свете не помянёт добрым словом. И вот в этом списке появилась зияющая дыра, и проделал её не подол, не тварь, не лощина. А я сам.

Я не сберёг даже малого.

А впереди, я уже чуял это всем своим избитым нутром, ждали те, кто возьмёт цену куда дороже.

Я не дал себе раскиснуть. На изнанке за раскисание берут отдельно, и платить приходится собственной кровью.

Мы попили — строго по два глотка из кожаного бурдюка, скупо, цедя воду сквозь стиснутые зубы. Её ещё надо было растянуть, чёрт знает на сколько. Было двадцать пять глотков, стало меньше; вода тут — те же кроны, считать надо каждую каплю. Я с невероятным трудом поднялся, размял раненую ногу, до слёз морщась от прострелов, и оглядел, куда нас вывел этот проход.

И присвистнул бы, да пересохшее горло свело спазмом.

Впереди, за последней полосой чёрного песка, начиналась широкая долина. И она светилась.

Но это был не тот гнилой зелёный морок, что стоял над медовой лощиной. Это был резкий, холодный, дёргающийся синий свет.

Молнии. Те самые. Они били в непроглядное небо у дальнего края долины, били часто, кучно, совершенно беззвучно, и от них по всей каменистой пустоши лежал мертвенный синий отсвет. Выход. Он был близко. Ближе, чем когда-либо с тех пор, как мы свалились сюда.

Только была одна огромная проблема.

Посреди долины, прямо на нашей дороге к этим спасительным молниям, из песка вставали камни.

Не дикие скалы — ровная, осмысленная циклопическая кладка. Огромные плиты, поставленные кем-то торчком по кругу. А в самой середине этого круга темнело что-то высокое, массивное, опирающееся на две мощные опоры с широкой перекладиной.

Я не сразу узнал, что это. А узнав, похолодел до позвоночника.

Весы.

Я уже видел их. Видел высеченными на стенах. В том проклятом дворе с семью входами, где над каждой аркой был выбит этот знак. И на древней фреске в доме-храме: перо на одной чаше, человеческое сердце на другой, и безликие судьи стоят кругом, ожидая приговора.

Михель тогда бормотал: здешние судьи взвешивают — сердце против пера. Я думал, это просто картинки. Страшилки для дураков.

А они стояли посреди долины, настоящие, каменные, размером с хороший дом, прямо на пути к моему выходу. И обойти их было физически нельзя — справа и слева чёрный песок тянулся в непроглядную темноту, а спасительная вода, сырость которой я уже ловил ноздрями, была там, за ними. Под молниями.

Опять насквозь. Опять через их проклятые ворота.

— Что там? — спросила Сандра, с трудом поднимаясь с песка. — Я слышу… ветер. Гудит в камнях. Ровно так же, как гудел тогда, во дворе.

— Весы, — сказал я, выплёвывая это слово как грязное ругательство. — Те самые. Каменные. Торчат прямо на дороге.

Ариана резко подняла голову. В синих вспышках молний её лицо стало белым, как больничная извёстка. Она про эти весы знала куда больше нас всех — дом Сольвей, пыльные книги с гравюрами.

— Это суд, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Перо против сердца. Там взвешивают не твои дела, Марк. Там взвешивают то, что у тебя внутри. И если твоё сердце окажется тяжелее пера, если на нём вина… — Она судорожно сглотнула. — Тогда ты не пройдёшь. И никто за тебя не доплатит, как ты только что доплатил за нас. Каждый платит только своим.

— Опять платить, — оскалился я. — Ну надо же. День сегодня выдался такой. Платёжный.

Она открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, наверняка совсем уж книжное, безнадёжное и страшное.

И не успела.

Потому что из густой темноты справа, оттуда, где кончался синий свет молний и начиналась абсолютная чернота изнанки, раздался свист.

Длинный, пронзительный свист в два пальца. С резким переливом на самом конце.

Я знал этот свист. Я слышал его дважды в своей жизни. На узловой, когда нас сгоняли прикладами в вагоны, и потом здесь, в Песках, когда они снимали с нашего следа свору тварей. Свист, которым правят послушными псами и покорными людьми. Свист загонщиков ватаги Норда.

Эрик нас нашёл.

Свист ещё висел в воздухе, густым, колючим эхом царапая барабанные перепонки, а я уже был на ногах.