Не помню, как именно я встал. Раненое бедро рвануло так, будто в живую мышцу по самую шляпку забили ржавый гвоздь, провернули пару раз для верности и вырвали вместе с куском мяса. Перед глазами немедленно поплыли мутные, маслянистые синие пятна, правая нога подломилась, наотрез отказываясь держать вес тела, и я едва не клюнул носом в остывающий чёрный песок. Но чудом устоял. Кхопеш я так и не выпустил из руки за всю нашу проклятую переправу — вот он и пригодился, старый кусок бронзы. Я с рычанием всадил тяжёлое остриё глубоко в землю и повис на рукояти, навалившись всем весом, как древний, высохший старик на свою последнюю клюку. Стоял, качался из стороны в сторону, цедил сквозь стиснутые до хруста зубы стылый, отдающий гарью воздух и слушал.

Свист не повторился. А зачем ему повторяться? Он своё дело сделал отменно — сказал мне ровно то, что хотел сказать. Простая, предельно понятная весть. «Я тебя нашёл, водник. Я знаю, где ты прячешься. Беги, если твои переломанные ноги ещё несут».

Ноги несли отвратительно. Если честно, они вообще никуда не несли.

— Это он, — глухо выдохнула Ариана за моей спиной.

Она тоже поднялась, цепляясь непослушными пальцами за край моей куртки. В дёргающемся, больном синем отсвете далёких молний её лицо казалось белым, как мел, лишённым крови и жизни. Вся её выученная аристократическая выправка, вся эта гордость старого дома Сольвей сейчас трещала по швам от животного, первобытного страха.

— Эрик. Это его свора так свистит. Я помню этот звук.

— Я в курсе, — бросил я, не оборачиваясь. — Слышал уже. Дважды.

Третий раз, если быть совсем честным с самим собой. Но считать вслух не хотелось. Хватит с меня счёта на сегодня.

Сандра встала последней, двигаясь медленно, осторожно, держась обеими руками за моё плечо, чтобы не упасть. Слух к ней вернулся не весь — после того удара она вздрагивала на каждый шорох, ловя звуки криво, с тошнотворным запозданием. Так человек выныривает из глубокой, тёмной воды и не сразу понимает, кто и что ему орёт с берега. Но голову она уже повернула вправо, в густую темноту пустошей, туда, откуда прилетел этот проклятый свист. И лицо у слепой девчонки было такое, что мне сразу расхотелось жить.

— Их много, — сказала она тихо, почти одними губами, но в мёртвой тишине слова ударили, как камни. — Не сосчитать пока. Дышат тяжело. Идут не быстро, берегут силы. Но идут прямо сюда.

— Долго нам до них? — я сплюнул вязкую, горькую слюну.

— Не знаю. Я всё ещё плохо слышу, всё двоится. Привалов до них… немного.

Немного. Какое чудное, ёмкое слово. На этой изнанке мира «немного» — это когда ты ещё успеешь умереть не от того, от чего собирался минуту назад.

Я разогнулся, заставив бедро заткнуться, оторвался от кхопеша и поглядел вперёд. Туда, куда нам предстояло идти.

Впереди лежала широкая лощина, и в дальнем её краю, над самым горизонтом, беззвучно и часто били в чёрное небо толстые синие молнии. Выход. Тот самый выход, к которому я тащил этих двоих девчонок через всю проклятую территорию, через гнёзда тварей, поля высохших мёртвых, через медовую отраву и чёрную реку слуг, баюкающих детей. Он был так близко, что сводило скулы. Я уже чуял ноздрями сырость — настоящую, густую водяную сырость. Там, под этим синим треском, была вода. Много воды. Целая река, а может, и озеро, после долгих месяцев, когда мы выжимали по два грязных глотка из вонючего бурдюка. От запаха этой влаги мой распухший язык прилип к нёбу.

А между мной и этой водой, между мной и спасительным выходом, прямо посреди лощины из песка вырастали камни.

Огромные, грубо отёсанные плиты, поставленные торчком по широкому кругу. Кто-то здорово надорвался, вкапывая их в этот мёртвый грунт сотни, а может, и тысячи лет назад. Таких исполинских, давящих сооружений не встретишь в нашей уютной реальности, даже там, где первые Врата когда-то вспороли небо над восточными областями и выплюнули в мир первородную жуть. Эти камни дышали древностью и чужой, равнодушной силой.

А в самой середине этого каменного кольца темнела высокая чёрная громада на двух толстенных опорах, с длинной поперечной балкой наверху. С балки на толстых железных цепях свисало что-то широкое и плоское.

Я уже видел эту штуку. Видел её выбитой на пыльных стенах. Во дворе семи входов, в старом доме-храме. Только там, на стене, она была мёртвой картинкой, плоским барельефом, тупой страшилкой для дураков, и я в неё, конечно же, не верил. Я вообще мало во что верю, пока оно не попытается меня сожрать.

А тут эта хреновина стояла живьём. Огромная, чёрная, до блеска отполированная ветрами.

— Весы, — сказал я хрипло. И снова сплюнул, потому что во рту пересохло так, что трескались губы. — Те самые. Стоят прямо на нашей дороге. Какая прелесть.

— Обойти, — сказала Сандра. Это был не вопрос. Это была тихая, отчаянная просьба слепого человека, который чует смерть лучше зрячих.

Я послушно повёл взглядом влево, потом вправо, вглядываясь в рельеф. По обе стороны от каменного круга чёрный, как сажа, песок уходил в сплошную, непроглядную темноту — туда, куда даже яростный синий отблеск молний не доставал. Я прислушался к себе. К тому слабому, побочному дару, который всегда жил во мне. Мои дёсны молчали. Вкуса не было. Воды там, в темноте, не было. Ни капли. Ни справа, ни слева, на много привалов вокруг лежала абсолютная, мёртвая сушь. Вода была только впереди, под молниями, строго за этими каменными воротами.

Дар воды у меня хоть и дрянной, хоть и слабый, годится только грязь в лужах искать, но в одном он никогда не врёт: он точно знает, где мокро, а где ты сдохнешь от жажды через час.

— Нельзя их обойти, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим. — Воды по бокам нет. Совсем. Только прямо за ними. Пойдём в обход — ляжем в песок сухими.

Сзади, в непроглядной черноте, сухо хрустнул песок под чьим-то тяжёлым сапогом. Далеко. Но уже значительно ближе, чем минуту назад. Эрик не бежал, он шёл по нашему следу, как мясник идёт к привязанному телёнку.

Опять насквозь. Третий раз за этот бесконечный день мне предлагают пройти насквозь, через чужие ворота, по чужим, больным правилам. Сперва был мёртвый строй, потом тот жуткий учётчик с его каменной амбарной книгой, теперь вот это архитектурное уродство. У этой стороны мира была одна любимая, невероятно смешная шутка: всё самое лучшее, всё спасительное она держала за крепко запертой дверью, а ключ от этой двери требовала вырезать ножом из тебя самого.

— Ариана, — сказал я напряжённо, не оборачиваясь, не спуская глаз с чёрной балки. — Ты про эту древнюю дрянь знаешь гораздо больше меня. Вы же в своём доме любили читать старые сказки. Говори быстро. Что они делают. Зачем они тут стоят.

Она заговорила сразу. Умница, не стала растекаться слезами и причитать.

— Это суд. У нас в старых фолиантах его называли судом духов. — Голос у неё подрагивал, как натянутая струна, но слова шли ровно, выученно, как она всегда говорила про страшное: спрячь дрожь за аристократической вежливостью, вцепись в неё, и вроде как не так страшно. — Перо против сердца. Они кладут на одну чашу белое перо. Абсолютно лёгкое. А на другую чашу кладут тебя. Не твоё тело, Марк. Тело ничего не весит. Они кладут то, что у тебя внутри. То, что ты годами несёшь на себе и никому, никогда не показываешь.

— Вину, — сказал я, чувствуя, как внутри начинает растекаться неприятный, липкий холодок.

— Вину, — Ариана коротко кивнула, глядя на тёмные камни. — Ложь. Предательства. Всё тяжёлое, что тянет душу вниз. Если твоё сердце перевесит это перо — ты не пройдёшь. Врата закроются.

— А если не пройдёшь? Что тогда? Молнией шарахнет?

Она запнулась. Глянула на чёрную каменную громаду, на ту широкую плоскую чашу, что едва заметно покачивалась на толстых цепях под порывами сухого ветра, и тяжело сглотнула.

— Тогда тебя… снимают с весов. Совсем снимают. Помнишь того человека, под подолом твари? Вот так же. Это вторая смерть. Они не убивают тело, Марк. Они стирают. Будто тебя никогда и не было в этом мире.