— Дура ты, — сказал я ей, брезгливо вытирая липкие руки о штаны. Без всякой злости. Просто констатировал факт. — Зачем ты дала полный свет. Тебя теперь за десять миль было видать всякой твари в округе.

— Иначе бы ты не успел, — едва слышно, прерывисто выдохнула она, не открывая глаз. — Я считала твои шаги. Ты не успевал ко мне, Марк. Ровно на два шага не успевал.

Она была права, черт её дери. Я не успевал. Опять.

— Спасибо, — сухо сказал я, глядя в темноту прохода.

Третий раз за два дня говорю спасибо. Скоро привыкну и стану вежливым, послушным мальчиком на радость старостам.

Я сидел на остывшем камне, крепко держал её наскоро перевязанный бок, чтобы края раны не расходились от дыхания, слушал, как загнанно, со свистом дышит рядом Сандра, и отчётливо понимал одну простую, до тошноты дрянную вещь. Мы с размаху ткнулись лбом в царя — и с треском отлетели назад, расквашенные в кровь. Мой хитрый план он раскусил с ходу, как гнилой орех. Ариана ранена и теперь не боец, не маяк, не копьё — она обуза, которую надо нести на руках, а нести я могу, только снимая с себя вес тьмой. А за тьму платить мне нечем, песка тут не добыть, мёртвые твари дают только бесполезный хитин, а не корм. Воды у нас — шесть жалких глотков на дне бурдюка. Царь стоит огромной горой прямо между нами и желанным выходом. И взять его в лоб по-прежнему нельзя, а обхитрить не вышло — он оказался хитрее меня, старая тварь.

Это был тупик. Полный, честный, глухой тупик, из тех, в каких я уже сидел не раз в своей жизни, и из каких всегда как-то, выкручиваясь и юля, вылезал, оставляя клочья кожи. Но как вылезти из этого конкретного, я пока не придумал. В голове было пусто и противно звенело.

А потом Сандра медленно подняла голову, повернувшись в сторону тёмного, уходящего вглубь тоннеля.

— Свет, — тихо сказала она. Её острые уши нервно дёрнулись. — Кто-то идёт к нам. На свет Арианы идут.

Я мгновенно вскинулся, вскочил на ноги, напрочь забыв про резкую боль в рёбрах. Прислушался — и теперь услышал сам, без её подсказок. Далеко, в густой темноте за нашими спинами, по тому самому краю высокой гряды, что огибал царское гнездо поверху, мерно шли люди. Несколько человек. Шли тяжело, но не таясь, не скрывая грузных шагов. Шли уверенно и прямо, как идут заблудившиеся путники на знакомый береговой маяк. А маяк во всей этой бескрайней мёртвой тьме недавно был только один: тот самый бешеный, ослепительный белый столб, что Ариана от отчаяния зажгла над впадиной. Его и впрямь было видать за добрые десять миль. Кто угодно во тьме на много привалов вокруг увидел бы такой столб и всё понял: тут сильный светоносец. Тут есть жизнь. А значит, тут есть и хорошая, лёгкая добыча.

И из всех тех, кто теоретически мог прийти на этот зов, во всей мёртвой изнанке сейчас находился один человек, которому было до нас дело.

Свист. Знакомый, длинный, залихватский свист в два пальца, с наглым переливом на конце, эхом отразился от каменных стен.

Я медленно закрыл глаза и бессильно привалился затылком к скале. Ну конечно. А кто же ещё это мог быть в такой час.

— Эрик, — глухо сказала Сандра, до побеления костяшек сжимая в руке нож.

— Эрик, — обреченно подтвердил я, открывая глаза.

Он обошёл чёртову лощину, в точности как и обещал нам у барьера. Он пробрался, вышел к воде с той стороны — и вдруг увидел наш свет, наш отчаянный крик о помощи на полнеба, нашу беду. И теперь весь его сытый отряд, вся ватага шла прямо к нам — по широкому гребню, мимо гнезда, прямиком на потухший маяк раненой Арианы. Сытые. С полными флягами воды на поясах. С длинными боевыми шестами и острыми стальными копьями в руках. Те самые люди, кому огромный хитрец-царь тоже стоял костью в горле, поперёк прямой дороги к выходу.

Я сидел и смотрел в непроглядную темноту ущелья, откуда неумолимо приближались тяжёлые шаги подкованных сапог и лязг металла, и в моей гудящей голове, помимо моей воли, уже сам собой складывался расчёт. Холодный, предельно циничный, поганый расчёт — совсем как у самого Эрика. Нас тут трое, мы измотаны в край, один тяжело ранен и истекает кровью. Их пятнадцать, свежих и злых. Царя в одиночку не взять ни им, с их длинными копьями, ни нам с нашей тьмой и иссякающим светом. А вот если навалиться всем вместе…

Я брезгливо придушил эту трусливую мысль. Но она не сдохла. Она просто послушно легла на самое тёмное дно моего сознания и стала терпеливо ждать своего часа.

Я с трудом поднялся, заслонив собой девчонок, и стиснул рукоять кхопеша. В чёрном зеве коридора колыхнулась густая тьма — и из неё, плечо к плечу, выступили первые тени.

Они вышли из темноты прохода, и первое, что я увидел, — это вода.

Просто великолепно. Когда у тебя в правом бедре пульсирует рваная дыра, развёрнутая зазубренной клешнёй царского выкормыша, когда левое плечо отбито до состояния кровавого фарша и рука висит вдоль тела бесполезной плетью, а за спиной, вжавшись лопатками в стылый камень, истекает кровью девчонка, меньше всего на свете хочется смотреть на людей, которые сегодня точно не сдохнут от жажды.

Не на Эрика я смотрел в первую секунду. И не на окованные железом толстые шесты, не на тусклую сталь коротких копейных жал, ловящих мертвенно-синюшный свет пещеры. И уж точно не на их сытые, целые рожи, не тронутые ни животным страхом, ни отчаянием загнанных в угол. Я смотрел исключительно на воду. На толстые, раздутые кожаные фляги, тяжело и ритмично бьющие по бедрам при каждом их шаге. Пять, шесть, семь пузатых бурдюков, туго перетянутых ремнями. В каждом, на глаз, глотков по сорок, не меньше. А у меня за спиной лежала Ариана с распоротым боком, и у нас на всех троих оставалось ровно шесть глотков. Шесть жалких, отдающих кожей и металлом глотков на самом дне фляжки, которые я знал наперечёт, как обрубки собственных пальцев. В десяти шагах от меня на чужих скрипучих ремнях покачивалась целая река, и от одного звука плещущейся воды язык намертво прирастал к сухому нёбу.

Голод — это, конечно, паршиво. Кишки сворачиваются в тугой, колючий узел, в глазах темнеет от любых резких движений, а желудок пытается переварить сам себя, спазмируя так, что хочется выть. Но когда ты стоишь в каменной кишке, доверху забитой пылью и смертью, глотаешь эту пыль, считаешь пересохшим ртом чужие бурдюки и физически ощущаешь, как ненависть затапливает горло, — вот это уже хуже любого голода. От этого рука сама, опережая любую здравую мысль, ложится на рукоять, а в голове остаётся только звонкая, злая пустота.

— Стой где стоишь, — сказал я. Голос скрипнул, как заржавевшая петля на выбитой двери. Кхопеш я держал низко, у самого бедра, но так, чтобы они видели выщербленное лезвие. — Ближе не надо. Шагнёте — буду резать.

Со стороны мы, наверное, смотрелись до смешного жалко. Узкий, неровный каменный коридор, в спину тянет могильной сыростью и тем самым синюшным светом, от которого через минуту начинают болеть глаза, а впереди — сплошная стена людей. Я стоял первым, на ногах, которые то и дело разъезжались на склизком от крови камне. Весь покрытый чёрной коростой — вперемешку своей и чужой. Правое бедро горело огнём, голень разодрана до кости, в плече пульсировал тупой, горячий кол. За мной на холодном полу лежала Ариана, лицом серая как пепел остывшего костра, с насквозь промокшей грязной повязкой на боку. Рядом замерла Сандра — тощая, как жердь, в оборванной куртке, с коротким лезвием в руке, которое не дрожало ни на миллиметр. И слепая в придачу. Три огрызка. Три тени. Три куска мяса, выжатые досуха этой проклятой изнанкой.

А напротив нас — ватага, сбитая в плотный, уверенный кулак. Целые куртки, которые ещё не успели изодрать о скалы или пропитать кровью. Крепкие, подбитые железом сапоги, уверенно топчущие камень. Оружие настоящее, увесистое, а не подобранный на ходу мусор. От них тянуло не страхом и пещерной гнилью — сыромятной кожей, застарелым потом и тем особенным, наглым спокойствием, которое бывает только у людей, твёрдо уверенных, что сегодня их черёд убивать, а не подыхать.