А по ту сторону сжимающегося кольца тварей, тяжело переступая огромными лапами, разворачивался царь. Не торопясь. С ленивой, издевательской грацией сытого хищника. Ему незачем было суетиться и торопиться — он прекрасно видел своими мерзкими бусинами-глазами, что мелкая добыча выдыхается, истекая потом, кровью и силами. Он стоял у выхода из расщелины и ждал, мерно поводя шипастым хвостом, пока его расходный молодняк меня измотает до полусмерти, как ждал тысячу долгих лет всех умников, кто сюда имел глупость сунуться. Терпеливый, огромный, абсолютно уверенный в своём непоколебимом праве. Настоящий хозяин своей ямы.

И вот эта его сытая животная уверенность взбесила меня сильнее любой клешни перед носом. Не сдохну я для твоего удовольствия, жирная тварь.

Девчонки в это время уже шли низом, быстро крадучись вдоль дальней, погружённой в тень стенки впадины. Я слышал сквозь звон в собственных ушах, как Сандра прерывисто командует, выверяя каждый шаг, как Ариана тихо спотыкается на скользкой осыпи, тяжело и часто дыша на бегу. Они почти проскочили опасную открытую зону. Им оставалось каких-то жалких шагов двадцать до узкого прохода в скалах, за которым уже ощутимо, спасительно тянуло влажным сквозняком и свободной водой.

И тут из песка прямо перед ними поднялся ещё один.

Не обычный слепой тупой сторож. Я даже отсюда, сквозь густую пыль боя, чётко увидел — этот был крупнее остальных, панцирь светлее, отдавал жёлтым, а на толстом хвосте хищно блестело раздвоенное, изогнутое костяное жало. Засадный. Царь и его, оказывается, бережливо приберёг — как битый козырь в рукаве, на тот самый крайний случай, если ушлая добыча всё-таки прорвётся и побежит к спасительной воде. Он всё рассчитал, древняя тварь. Он с самого начала гнал нас вовсе не от воды. Он целенаправленно, как заправский пастух, гнал нас к ней — туда, где нас уже ждала свежая, полная сил засада.

— Ариана, стой! Назад! — заорал я не своим голосом, сорвав горло, рванувшись к ним, но было непоправимо поздно.

Засадный переросток ударил молниеносно, без всякого замаха. Сандра успела каким-то немыслимым чудом дёрнуть Ариану за плечо на себя, сбить её с прямой линии атаки, — смертоносное жало со свистом разрезало воздух, пройдя мимо тонкого горла. Но не мимо вовсе. Зазубренное костяное острие жестоко, с влажным треском распороло Ариане левый бок, прямо под рёбрами, глубоко, наискось, — я увидел, как её хрупкое тело швырнуло в сторону от силы удара, как она бесформенным кулем осела на серый песок, судорожно зажимая обеими руками распоротую, мигом промокшую насквозь тряпку платья, и между её белыми пальцами сразу обильно пошло густое, тёмное и липкое.

Сандра дико, пронзительно закричала. Я уже бежал к ним — напрямую через осыпающийся песок, через клацающих жвалами тварей, напрочь бросив тех, что висели у меня на плечах, полностью, до капли снимая с себя вес, чтобы бежать ещё быстрее, выжигая до самого дна последние жалкие остатки дыхания. Засадный уже медленно, со скрипом разворачивался для второго, верного добивающего удара, грозно нависал над скрюченной на земле Арианой, и я понимал, что катастрофически не успеваю. Шагов десять. Слишком далеко. Не успеваю. Опять, как тогда, в самый первый паршивый день моей новой жизни, с тем тощим пацаном, сорок первым, — бегу изо всех сил на крик и не успеваю.

И тогда Ариана, стоя на коленях в луже собственной крови, подняла руку.

Не маленькую, тусклую, мерцающую свечку. Не узкий, направленный луч, каким она пользовалась обычно в тоннелях. Она с отчаянным усилием вскинула обе окровавленные, дрожащие ладони высоко вверх, и из них ударил свет. Белый, слепящий, абсолютно бешеный свет во всю первобытную мощь, какой я видел у неё лишь однажды, когда мы стояли в глухом кольце рыжих тварей. Гигантский сияющий купол встал разом, с громким шипением плеснул через неровный край впадины, в одно мгновение плавя чёрный песок в гладкие стеклянные потёки, и засадного переростка просто отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, ослепило, скрутило жуткой судорогой. Огромное, кишащее гнездо взвыло — беззвучно, всей своей многотысячной массой, отшатнулось от этого нестерпимого, режущего глаза света, как от открытого ревущего пламени. Царь в устье расщелины тяжело подался назад, инстинктивно заслоняя массивной клешнёй слепые бусины глаз.

Этот сумасшедший свет дал нам те самые драгоценные десять шагов жизни.

Я доскочил до них, с ходу, сбивая колени, рухнул рядом с Арианой, сгрёб её в охапку, легко, без всяких усилий — я ведь всё ещё снял с себя вес тьмой, и она показалась мне невесомой пушинкой, — и поволок волоком прямо к проходу. Сандра намертво, до побелевших костяшек вцепилась в мой ремень сзади, не отставая ни на шаг. Свет за нашими спинами держался ещё несколько бесконечных, тягучих ударов сердца — Ариана жгла его из последних, вычерпанных до дна сил, бессильно лёжа у меня на руках, заливая мне рукав куртки горячей кровью, — а потом он погас. Сразу. Разом. Как задутая на сильном сквозняке свеча. И первобытная тьма с облегчением рухнула обратно.

Мы кубарем ввалились в узкий проход, больно сбивая плечи о неровные камни. Стенки ущелья сомкнулись за нашей спиной, плотно отрезав от нас широкую впадину, многоголосый рёв разбуженного гнезда и ярость ослепшего, обманутого царя. Я не останавливался, не позволял себе упасть, пока не протащил нас всех ещё сотню долгих шагов по тёмному, извилистому каменному горлу — туда, где впереди уже отчётливо, явно тянуло сыростью и слабо мерцал холодный синий свет молний, и где царское гнездо нас уже точно не достанет.

Только там, на гладком каменном уступе, я разжал одеревеневшие руки и позволил себе наконец упасть рядом с ними.

Воды из бурдюка я дал по два скупых глотка. Ариане — три, влил в пересохший рот почти насильно, за пролитую кровь, и она слабо отплёвывалась и мотала головой. Из тринадцати глотков, что были у нас на входе в эту дыру, осталось шесть, на самом донышке. Считать дальше мне совершенно не хотелось.

Рана у неё была скверная, рваная, края расходились при каждом вздохе. Не насмерть — повезло, чёртово жало прошло вскользь, по нижним рёбрам, не вспороло мягкий живот, не задело нутро, — но она была длинная, глубокая, и кровило страшно сильно, заливая камень под ней тёмной лужей. Я наскоро промыл её водой, той самой водой, которой сейчас было жальче, чем золота. Прижёг бы края калёным железом, да нечем было греть, и нечего. Сандра торопливо, молча рвала на длинные полосы остатки своей некогда серой рубахи, я туго, крест-накрест перетягивал повязку, как умел, прямо поверх Арианиного окровавленного бока, и она глухо шипела сквозь сжатые зубы и держалась за мою руку так сильно, что на запястье наливались синяки.

Мне самому, если честно, было немногим лучше её. Тьма за этот короткий злой бой взяла с меня всё, что я задолжал ей за прыжки и удары, и ещё щедро отмерила сверху. Я выжег своё дыхание досуха — звал тяжесть на врагов и лёгкость на себя столько раз подряд, что теперь измученная грудь ходила короткими рывками, со свистом и влажным хрипом, и каждый новый вдох отдавал в рёбрах такой острой болью, будто я полночи таскал пудовые мешки на мельнице, а не дрался за свою никчёмную шкуру. Долг тьмы вырос до самых небес. Я физически чувствовал его — глухую, ледяную, ноющую тяжесть прямо под рёбрами, там, где она обычно копится, как свинцовый ком. Гасить этот долг было решительно нечем: царские твари — это просто вонючее мясо, жёсткий хитин, кость и заработок в жалкие кроны на базаре, но никак не чёрный песок. Их паршивая смерть не кормит тьму, не восстанавливает силы. Я остался кругом должен, и жёсткий счёт по этому долгу вела она, а не я.

И главное, что сидело огромной занозой в мозгу, — Ариана. До сегодняшнего дня она была у нас главной силой. Мощный маяк, разящее копьё света, наш третий безотказный радар. А теперь она слабо лежала на холодном камне, пепельно-серая, покрытая потом, зажимала руками туго перевязанный бок и не могла даже сесть сама, не то что идти. Больше не боец. Никакой не маяк. Теперь она — ноша. Тяжёлая, кровоточащая обуза, которую надо как-то тащить на себе через всю эту проклятую царскую землю до выхода, а нести её я мог только одним способом — снова обращаясь к тьме, снимая наш общий вес. А за тьму платить было уже нечем. Урон не уходит сам собой на этой поганой изнанке. Он оседает на тебе, въедается в кости и тянет вниз, как намокшая в ледяной воде зимняя одежда.