А вот про то, как именно я на самом деле нашёл здесь воду, я не стал мысленно записывать ни в какие правила. Даже самому себе не проговорил это до конца, трусливо обрывая мысль на полуслове.

В нашем приюте ходила одна примета. Глупая, бабкина, деревенская: назовёшь свою удачу вслух по имени — обязательно спугнёшь, сглазишь навсегда. Я в приметы отродясь не верил, считал их уделом слабаков. Но сейчас… У меня впервые в моей никчёмной, битой жизни завелось что-то своё. Что-то, чего гарантированно не было больше ни у кого из тех, с кем я сюда приехал. И я совершенно не собирался произносить это вслух. Ни здесь, в пустоте Песков, ни, тем более, там, в реальности, в белых чистых кабинетах, где гладкие сытые люди пишут аккуратные бумаги.

Я слишком хорошо знал, как это обычно бывает у «одарённых». Слышал от старших пацанов, от того же Брама в курилке, из вторых, третьих, пятых рук. На очередной поверке после погружения к тебе подходит чин в халате и ласково спрашивает, что ты умеешь делать за Вратами. Ты по дурости и гордости хвастаешься. Они кивают и записывают всё в толстую папку.

А потом эту папку читают люди в высоких кабинетах, которых ты никогда в жизни не увидишь. И дальше вся твоя жизнь неумолимо едет по их бумажной записи, как гружёный товарный вагон по переведённой стрелке. Окажется твой дар полезным — тебя заберут служить до конца дней в какую-нибудь закрытую шарашку, превратив в безотказный инструмент. Окажется опасным или непонятным — заберут ещё дальше, в такие глубокие подвалы, откуда не возвращаются даже в виде пепла.

И никто пока не объяснил мне, по какой именно строке в их табелях идут зубы, которые ноют к подземной воде.

Вот пусть и не объясняют. Перебьются. Без имени, без ярлыка и казённой записи это странное чутьё останется только при мне.

К «вечеру» — точнее, по степени абсолютной мышечной усталости, так как других, нормальных часов со стрелками у меня тут пока не водилось — я выбрал самую высокую и крутую гряду чёрного песка в округе и полез на неё. Перед ночёвкой на открытом месте всегда полагается осмотреться. Это была ещё одна наука, которой меня никто из инструкторов не учил, но которая прекрасно выучилась сама собой, быстро и намертво. Телесное чутьё.

Подъём по сыпучему, уходящему из-под ног чёрному склону с одной рабочей рукой оказался удовольствием сильно ниже среднего. Дважды я не удерживал равновесие и с тихим злым матом съезжал обратно, собирая спиной целые лавины песка. Один раз так неудачно приложился опухшей левой кистью о скрытый под песком камень, что пришлось пересидеть минут десять, кусая губы до солоноватой крови и баюкая пульсирующую конечность.

Зато когда я всё-таки выполз на гребень, вид открылся такой, что стоил всех мучений. Чёрные застывшие волны тянулись до самого края мира. Далеко позади еле угадывался неровный, изломанный горб мёртвого города… А впереди был свет.

Я не поверил глазам. Сначала решил, что это бред обезвоживания.

Очень далеко, у самого горизонта, там, где чёрное небо намертво сливалось с чёрным песком, в кромешной темноте стояла тонкая, невыносимо яркая жилка света. Она стояла, мелко дрожала, как натянутая струна… и вдруг погасла. Отрезало.

Я торопливо моргнул. Точно, решил я, глаза изголодались по нормальным цветам в этой серо-чёрной палитре и теперь выдумывают мне красивые сказки.

И тут она вспыхнула снова. Ровно в том же самом месте. Такая же ослепительно тонкая, пронзающая мрак от промёрзшей земли до самого неба.

Это походило на молнию. Только бьющую наоборот — из земли вверх. И абсолютно без грома: с такого немыслимого расстояния звук бы сюда всё равно не докатился, увяз бы в песках.

Вспышка. Долгая, вязкая темнота. Вспышка — снова там же, ни на волос не сдвинувшись в сторону.

Я решил проверить промежуток на третий раз. Способ у меня был свой, по-нищенски простой, но надёжный: от одной вспышки до следующей я начал заново обматывать стёртую ногу сырой портянкой. Не торопясь, методично, с правильной заправкой края под лодыжку. Вспышка. Закончил. Потом, для верности, размотал и засек время ещё раз — тот же самый результат, ровно одна намотанная портянка и крошечный довесок на узел.

Промежутки между ударами света были идеально равными, секунда в секунду, один в один. Кто-то там, у горизонта, бил в мёртвую землю ослепительным светом. Размеренно, методично, как огромная машина, и ни разу не сбивался с ритма.

Я стоял на коленях на вершине гряды и просто смотрел. Радость не пришла. Пришла только крупная, неконтролируемая дрожь в коленях и злое, едкое облегчение. Наконец-то в этом проклятом мире появилось хоть что-то, куда можно было идти. Даже если до этого далёкого «куда» я успею высохнуть, сдохнуть и превратиться в мумию три раза подряд.

«Идите к столбу света», — монотонно бубнил Веллер на инструктаже. Охотно, господин инструктор. Столба, правда, здесь не было и в помине. Был только этот ровный, терпеливый, пульсирующий свет — единственный живой пульс на всю мёртвую тьму вокруг. Если на этой изнаночной стороне Песков вообще существовал выход к своим, он стоял именно там, где сейчас била эта тонкая жилка.

А ещё у меня неожиданно появились часы.

Вспышка, темнота, снова вспышка. Пески, оказывается, умели тикать. Теперь можно было хоть как-то мерить путь, отсчитывать отрезки привалов, планировать жалкие крохи сна. Можно было сказать себе: «Я пройду ещё три сотни вспышек и упаду» — и это уже что-то значило. Это был настоящий план.

Жилка света стояла наискось от линии песчаных гряд. Прикинув углы, я понял: если упрямо идти вдоль волн и на каждом гребне забирать чуть левее, рано или поздно выйдешь точно на неё. Сколько идти? По прямой математике выходило страшно много, до тошноты. Свет был мал, как крошечная трещинка в раскалённой печной дверце. Дней десять пути? Пятнадцать? С флягой, в которой плещутся два жалких глотка тухлой воды, об этих сроках стоило думать крайне осторожно, короткими, мелкими мыслями. Желательно мыслями длиной не больше чем в один тяжёлый шаг.

Но зато теперь у моей дороги был конкретный конец. Шаги те же, песок всё тот же, фляга всё такая же безнадёжно пустая. Но идти к свету, зная цель, было для головы куда проще, чем просто брести наугад прочь от мертвого города.

Я досмотрел до следующей ослепительной вспышки, чтобы намертво запомнить нужное направление по изгибам ближайших гребней, и начал осторожно спускаться в низину, страхуясь обломком камня.

На середине склона я остановился и по старой дворовой привычке оглянулся назад.

Внизу. У самого подножия моей гряды, в полусотне шагов подо мной, на ровном чёрном песке стоял маленький силуэт.

Неподвижный. Тонкий. Абсолютно тёмный на фоне песка — я бы не разглядел его очертания вовсе, если бы не смотрел сверху вниз.

Он стоял, повернувшись лицом сюда. Ко мне. И не прятался — впервые за всё это долгое, изматывающее время он даже не пытался слиться с тенями или нырнуть за спасительный гребень. Как будто после долгого ночного наблюдения наконец-то решил, что этот хромой кусок мяса вполне годится для официального знакомства.

Очередная вспышка на горизонте мигнула — далёкая, слабая, рассеянная, но ровно на один гулкий удар сердца чёрный песок внизу стал на полтона светлее.

Когда мои глаза снова привыкли к вернувшейся темноте, силуэта внизу уже не было. Ни звука ухода. Ни шороха. Только пустой песок.

Ночь я провёл под грядой, зарывшись в песок по плечи — так теплее. Этому нехитрому ремеслу меня научили ещё лоденские чердаки, где от ночных сквозняков спасались только в кучах гнилого тряпья или под чужим боком. Здесь чужого бока не предвиделось даже в самых смелых мечтах, а тряпьём служила собственная пропылённая куртка, поэтому я просто ввинтился в склон, как больной дождевой червь. Песок холодил. Он был колючим, жёстким, он лез в уши, забивался под воротник и противно скрипел на зубах при каждом неудачном сглатывании. Удовольствие, прямо скажем, сильно ниже среднего, но выбирать в Песках не приходилось: либо мёрзни на ветру, либо терпи скрип. Спал я кусками, вполглаза, постоянно проваливаясь в липкую, тяжёлую дрёму и тут же, с судорожным вздохом, выныривая обратно. После маленького силуэта у подножия бархана, который мерещился мне теперь в каждой движущейся тени, сон шёл туго.