Пальцы поняли это чудо раньше, чем одуревшая голова. Влага. Настоящая, тяжёлая, подземная, спасительная влага. Моя.

Я сидел на корточках над раскопом и смеялся. Беззвучно, по-здешнему, не размыкая растрескавшихся, кровоточащих губ, только судорожно дёргая плечами и содрогаясь всем телом от дикого, животного облегчения. Дёсны больше не ныли. Тяга полностью выключилась. Видимо, внутренний голос бодро доложил: «Прибыли на место назначения, пассажир, дальше выкапывайся сам».

Копать глубже пришлось уже с умом. Сухой верхний песок так и норовил осыпаться в яму, сводя на нет всю тяжёлую работу, поэтому я выстроил вокруг лунки высокий плотный бруствер, а стенки аккуратно, частыми похлопываниями уплотнил ладонью. Работал по-прежнему только правой; левой, зло морщась от простреливающей боли в локте, лишь придерживал осыпающийся край.

Мокрый слой шёл узким, скудным гнездом — шириной в две мужские ладони, не больше. Не огромное подземное озеро и не щедрый звенящий родник. Но мне сейчас с лихвой хватало и этого.

Пить мокрый песок — занятие, скажем прямо, на большого и извращённого любителя. Жрать грязь в приюте считалось самым унизительным наказанием. Но там же, в казарме, я знал одного битого жизнью человека, который на спор умел выжимать воду из чайной заварки трёхдневной давности. Навык сугубо специфический, но сейчас он оказался поистине бесценным.

Я разулся, стащил сапог, торопливо размотал грязную, насквозь пропотевшую портянку с правой ноги. Вытряхнул из неё сухую пыль. Плотно, от души набил грубую ткань самым тёмным, самым влажным ледяным песком со дна ямы. Скрутил ткань тугим жгутом, перехватил концы, закинул голову назад и стал с яростной силой выкручивать этот свёрток над раскрытым ртом. Мышцы предплечья жалобно заскрипели от натуги.

Кап.

Долгая, мучительная, изматывающая пауза.

Кап-кап.

Кап — точно на пересохший шершавый язык. Вторая — мимо, по грязному небритому подбородку, на шею. Я торопливо поймал убегающую каплю грязным пальцем и слизал вместе с налипшим песком и едким потом. Воспитание у меня, конечно, было сугубо приютское, изящным манерам за столом не обучали, но я был не настолько тонкой натурой, чтобы в моём положении брезгливо разбрасываться водой.

Вода была отвратительной. Она была мутной, густой, отдавала сырой закисшей глиной, стоялым тухлым болотом и нестираной солдатской портянкой.

Лучшей, вкуснейшей воды я не пил никогда в своей жизни. Это был абсолютный, чистый нектар.

По одному скудному, жалкому глотку набиралось примерно с десятка мучительных отжимов. Я сделал четыре крошечных глотка — медленных, с долгими паузами, силой заставляя себя дышать, чтобы усохший желудок с непривычки не взбунтовался и не вернул всё бесценное обратно на песок. Потом, стиснув зубы до громкого скрежета, ещё два глотка выжал прямо в узкое горлышко фляги. Выжимал по капле, бережно стряхивая их с грубой ткани.

Два глотка во фляге — смешной, ничтожный запас. Но пустая фляга, звенящая безнадёжной пустотой, и фляга, в которой тихо плещутся два тяжёлых глотка жизни, — это принципиально разные вещи. Это огромная разница между трупом и живым человеком.

И ровно в тот момент, когда я, выкручивая запястье до хруста костей, выжимал в горлышко последнюю мутную каплю, прилетел первый слепень.

Сначала я даже не понял, что это за звук. Просто тонкий, пронзительный, металлический звон у самого правого уха. Словно кто-то ударил стальной иголкой по туго натянутой струне. Я отмахнулся. Потом громко зазвенел второй.

А ещё через полминуты над моей свежевырытой ямой уже висело пульсирующее, вибрирующее облачко мелкой мошкары. Серой, блестящей хитином, невероятно злой. Слепни кидались на меня с остервенением. Они больно, до крови кусались, вырывая микроскопические кусочки кожи, лезли прямо в глаза, тыкались в мокрую грязную портянку, облепляли влажные губы.

Через дюжину укусов моя шея загорелась диким огнём, чесалась не хуже опухшей левой руки. Я отмахивался, зло хлопал себя по щекам, давил их на коже, оставляя кровавые разводы, — и вдруг с леденящим ужасом сообразил одну очень простую вещь.

Я слышу их звон. Слышу чётко, ясно, за добрых двадцать шагов. Это был чистый, ровный, прорезающий мёртвую тишину пустыни, далеко слышный звон.

А значит, его слышит вся округа. Все, у кого здесь есть уши, локаторы или чуткие голодные носы.

Здесь, в мертвенной тишине Песков, где любая местная голодная тварь ходит исключительно на звук и жрёт всё, что неосторожно шевелится, прямо надо мной, как огромный сигнальный буй, висел живой звенящий колокольчик. И этот колокольчик вопил на всю пустыню: «Сюда! Здесь мокро! Здесь живое, тёплое мясо! Налетай, пока не ушло!»

Водопой я свернул за десять судорожных вдохов.

Рванул портянку из ямы. Зажал её в зубах, потому что обе руки сейчас были отчаянно нужны для дела. Лихорадочно, сгребая бруствер локтями и коленями, не обращая внимания на боль, засыпал раскоп обратно. Утрамбовал яму подошвой ботинка, быстро заровнял ладонью, щедро присыпал сверху сухим, пыльным песком, чтобы не осталось предательского тёмного пятна, — и по-пластунски отполз на полсотни шагов в сторону, волоча за собой флягу и мокрую тряпку.

Затаился за барханом. И очень вовремя.

На звенящий зов слепней из-за соседней гряды вытекло. Низкое, тёмное, с крупную кошку ростом, на коротких частых лапах — не борозда, не утюг, кто-то помельче, из тех вечных шакалов, кто кормится у чужой воды и подбирает чужую добычу. Оно шло на звон, ровно и жадно, по прямой линии к заглаженному раскопу. На воду. На слепней. На меня.

Бежать с одной рабочей рукой и пустой флягой было некуда. Зато теперь у меня была не только пара голых кулаков. Я перехватил своё импровизированное копьё из скорпионьего жала правой рукой, намертво упёр тупой конец в песок у бедра и выставил остриё навстречу — так, как никто меня в приюте не учил, но как само идеально легло в ладонь. И в тот короткий миг, когда тварь юркнула в густую чёрную тень между грядами и пропала из глаз, я вдруг — непонятно как — всё равно точно знал, где она. Не услышал. Не увидел. Просто знал нутром: вот тут, в трёх шагах, забирает влево, готовится к прыжку. Я даже не успел этому толком удивиться.

Она прыгнула — на звон собственных лап по песку, на горячий запах крови. Я не метнулся навстречу и не отпрянул в ужасе. Я просто держал жало в той единственной точке, куда она летела, и пустил её на остриё сам. Длина копья сделала то, чего никогда не сделал бы кулак: достала тварь там, докуда её клыки ещё не дотягивались. Жало с хрустом вошло во что-то мягкое прямо под горлом. Тварь дико забилась, насаженная на древко, зло хлестнула лапами по древку — и тяжело обмякла, повиснув на копье всей дурной тушей.

Я резким рывком выдернул жало, отступил на шаг и стоял, тяжело дыша, глядя на дохлую тварь на песке и на дрожащее в руке копьё. Вот, значит, как. У меня появилась не только длина. У меня появились те самые заветные два шага между мной и чужими зубами, которые отделяют живого человека от ужина.

Слепни, лишившись и влаги, и нежданного куска свежего мяса, ещё покрутились дурным звенящим облаком над заглаженным местом, потеряли интерес и с недовольным гудением разлетелись в разные стороны.

Металлический звон стих. Мёртвая тишина вернулась.

Правило третье, мысленно записал я в свою воображаемую тетрадь, пытаясь унять колотящееся о рёбра сердце: слепни феноменально знают мокрое. И сдают его с потрохами первому встречному хищнику. Нашёл воду, раскопал — не расслабляйся. Смотри, кто прилетел на угощение, и быстро думай, кто на этот звон придёт следом, чтобы поужинать тобой.

Правда, из этого правила торчал и весьма полезный обратный конец: если слепни знают мокрое — значит, по скоплениям слепней в теории можно искать воду. Увидел звенящее облачко над пустым, казалось бы, местом — смело копай, там точно влага.

Хорошая мысль. Из тех дельных мыслей, что исправно кормят и поят. Жаль только, что кормить она в этой проклятой пустыне может далеко не одного меня: всё, что здесь ползает, летает и звенит, кто-то более крупный и зубастый наверняка уже выучил до меня. Причём выучил с того конца пищевой цепочки, где находятся клыки и жвалы.